главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Вступление      ::      оглавление      ::      Часть I. Глава II. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть первая. Житие Алексия, человека божия.


Зов без ответа.
Бродячий узник собственного тела.
Таким был облик ветра
 
Луна над головою
внезапно превратилась в конский череп,
и воздух вызрел черною айвою.
 
В пустой оконной раме
рассыпала свои бичи и звезды
борьба воды с песками.
Федерико Гарсиа Лорка[1]

ГЛАВА ПЕРВАЯ


Свобода — нечто такое,
что в тебя впивается молнией,
безмолвье твое беспокоя.
Мигель Эрнандес[2]

…Если бы у Алексея Январского спросили, с чего все началось, он, скорее всего, назвал бы тот мартовский день, когда в Художке появилась новая модель. Он бы вспомнил, что именно тогда у него возникло совершенно неутешительное ощущение, что прочная стенка, вот уже много лет вполне успешно отгораживающая внешний мир от него самого, начала предательски подтаивать. Неизбежное утреннее соприкосновение с общественным транспортом явилось этому прямым подтверждением.

Утро не радовало чистым небом. Более того, с него что-то премерзко накрапывало, а под ботинками эффектно хлюпало и чавкало грязное мартовское месиво.

Как обычно, небольшое пространство автобусного салона было плотно забито угрюмо сопящим, невыспавшимся человечеством. Прошло не очень много времени, прежде чем двое его простейших представителей не сошлись во мнениях относительно места друг друга в жизни в целом и автобусе в частности. Прочие пассажиры тут же присоединились к ним, причем основной шум создавали те, кто требовал от остальных помолчать и ехать мирно. Это навело Алексея, сдавленного со всех сторон волнующейся толпой, на мысли о парадоксальности миротворческих миссий.

Далее всенепременно последовали рассуждения об испорченной современной молодежи, которая умеет только пить, курить, колоться и заниматься сексом в общественных местах и в особо извращенных формах. Алексей невольно позавидовал логичности этого перехода, так как первоисточникам конфликта было далеко и надежно за тридцать.

Явление было классическим, но в то далекое утро, ознаменованное повышенной восприимчивостью, в голову Алексея без предварительного предупреждения пролезла ноющая нудная боль и приготовилась остаться надолго. Потребность в свежем воздухе стремительно переросла в необходимость, и Алексей начал активно проталкиваться к выходу, энергично работая локтями и наступая на ноги. Из автобуса он практически выпал под нестройный хор, желавший ему всего «наилучшего».

Если бы у него спросили, с чего все началось, он, наверно, вспомнил бы бесцветное небо, ставшее очень близким, острую резь в висках, глухие участившиеся удары в груди, слева, и грязный асфальт, качнувшийся навстречу. Он вспомнил бы прохожих, которые торопливо огибали его, и их неприязнь, ощущавшуюся физически, как презрительный, резкий толчок. А потом был пыльный ствол какого-то дерева, к которому он прижался лбом и несколько бесконечных минут стоял так, судорожно хватая ртом воздух, наполненный запахом выхлопных газов и шумом.

Когда непонятный приступ прошел, Алексей еще некоторое время, замерев, прислушиваясь к своим ощущениям, ожидая каждый миг нового прилива боли. Однако рецидива не последовало, и Алексею ничего не оставалось, как продолжать свой путь в любимое учебное заведение. Из-за этого неожиданного приступа он вышел на целую остановку раньше, чем следовало.

«Так вот ты какой, инфаркт миокарда… А не рано ли ты, Январский, начал обессиленно обниматься с незнакомыми тебе тополями?.. или кленами… — размышлял Алексей по дороге. — В твои годы среднестатистический человек еще здоров и полон сил. Будь среднестатистическим человеком, Январский! Тебе еще предстоит построить дом, посадить сад, вырастить сына… Или, на худой конец, зачать. А теперь ты опаздываешь в Художественное училище №3, и это означает, что некая Антонина свет Владимировна в очередной раз будет вставлять тебе арбузы-с…»

Антонина Владимировна преподавала литературу и русский язык, но основная ее энергия целенаправленно устремлялась на общественную жизнь несчастной Художественной школы №3, в просторечии — Художки.

Группа Алексея хлебнула Антониновой общественной жизни еще с первого курса и продолжала хлебать по сей день. Поэтому в группе с завидным постоянством рождались планы разумной и — главное! — мирной реализации избытка энергии Антонины Владимировны. Юрка Лаврентьев предложил, например, подключать Антонину к различным вычислительным приборам, требующим большого расхода энергии, а Паша как всегда вдумчиво произнес, что, при таком раскладе, Антонину надо заземлять и работать с ней в резиновых перчатках. Некая же Елена Тальникова со свойственным ей беспринципным цинизмом и отрицанием всего святого и гуманного предлагала просто скинуться и купить Антонине самый большой вибратор из тех, что в огромном количестве населяли местный секс-шоп.

* * * * * *

В ровных коридорах Художки, облагороженных недавним евроремонтом, стояла тишина, подтверждающая самые мрачные предположения Алексея. Тяжело вздохнув, он взлетел на четвертый этаж и вошел в мастерскую.

И, как всегда, на него обрушился свет, прохлада и специфический запах красок. Белые стены и жалюзи, распахнутые окна, а напротив двери на стене — большой лист ватмана, изрядно потрепанный и склеенный во многих местах скотчем. На ватмане — графика черной тушью, знакомая до самого мелкого штриха: огромных размеров фантастическая птица летела, разбросав по белой плоскости листа веерообразные узорчатые крылья и длинный потрясающе красивый хвост. Авторство птицы приписывалось самому Махаону, причем совсем молодому, чуть ли не давних студенческих лет. Алексею было известно, что птица была найдена вездесущей Наськой Юзиной не где-нибудь, а в мусорных баках возле махаоновского дома.

Более или менее приведенное в порядок произведение было торжественно водворено на стену, и одним из самых памятных моментов в жизни Алексея осталось воспоминание о взгляде Махаона, мирно вошедшего поутру в мастерскую и увидевшего на стене явную с его точки зрения мазню собственного производства, незадолго до этого торжественно отправленную на свалку. Никогда больше Алексей не видел в человеческих глазах столько глубокой мысли и сосредоточенной задумчивости. Группа же в тот момент выглядела невиннее клумбы лотосов. Кроме, разве что, Наськи, которая спряталась за мольберт

Новую модель — русоволосую девушку, замершую на подиуме, — Алексей заметил сразу, но разглядеть толком не успел. Потому что кроме модели и его родной группы в мастерской присутствовал некто, кого Алексей надеялся все же миновать.

Явлением не менее классическим, чем махаоновская птица, была Антонина Владимировна, облаченная в платье мышиного цвета, хотя и вполне элегантного покроя, и туфли на каблуках. Она возвышалась посреди мастерской изваянием скорби и справедливого негодования.

— Конечно! — язвительно произнесла она, — Январский, когда вы прекратите опаздывать, сообщите мне об этом. Думаю, это будет достойный повод для праздника.

— Вы же знаете, что это маловероятно, — немедленно отреагировал Алексей.

— Я подозреваю, — усмехнулась Антонина Владимировна. — Но вы совершенно напрасно уверены, что подобное поведение и дальше будет сходить вам с рук!

Антонина вышла, хлопнув дверью и четко чеканя шаг.

— И они ушли в ночь, цокая копытами… — задумчиво произнес вслед удаляющемуся перестуку каблуков Юрка Лаврентьев, маленький, взъерошенный и серьезный, как Снусмумрик, награжденный, однако, за все это замечательными огромными, прямо-таки рафаэлевскими глазами. Все это время он сосредоточенно набрасывал карандашом на лист, закрепленный на мольберте, нечто среднее между Моррой и собственно Антониной Владимировной. Сквозь торчащие Юрины уши розовато светило пробившееся между бесцветных облаков утреннее солнце.

Мельком взглянув на новую модель и отметив, что она вполне миловидна для такого отвратительного утра, Алексей прошел к вешалке, чтобы избавиться от куртки и переобуться.

— Еще одна докладная… — нежно пропела за его спиной Тальникова Елена, импозантная девушка фотомодельного роста и комплекции. Алексею не надо было оборачиваться, чтобы увидеть, как она сидит на высоком стуле перед мольбертом, причем полы забрызганного краской халатика разошлись, явив миру всю поразительную завораживающую длину ног, облаченных в черные чулки и составляющих значительную часть самой Елены. Под халатиком, безусловно, присутствовала юбка, но являлась скорее символом, чем элементом одежды. Алексей, например, никогда ее не видел, но знал, что она есть. То есть логически рассуждал, что должна быть. Чулки были старомодные,«сеточкой», а свои некогда обесцвеченные волосы Елена недавно покрасила в темно-синий цвет и теперь каждый раз, приходя в мастерскую, украшала их красным бумажным цветком, насаженным на какую-то шпильку. А так цветок обычно жил на углу ее мольберта. Когда Елена в обеденный перерыв спускалась в столовую, надев босоножки на обалденных шпильках, первокурсники мужского рода давились рисовой кашей.

— Она ведь накатает, — негромкий Еленин голос, чуть растягивая слова, лился густой медовой патокой. — Январский, ты что, коллекционируешь неприятности?

— Нет, это они меня, — бросил Алексей, оглядывая мастерскую в поисках удобного места для мольберта.

Конечно, рассчитывать на что-то более или менее приличное было поздно: все лучшие места заняли те, кто не поленился встать пораньше. Алексей несколько раз давал себе слово урезать свой сон хотя бы на полчаса, чтобы рисовать откуда хочется, а не откуда пришлось, но только раз или два его хватило на такой подвиг. Безусловно, чтобы лучше вставалось, можно было ложиться пораньше, но и этого Алексей сделать не мог, потому что ночью приходило вдохновение, и он отдавался на его волю полностью и безвозвратно.

Вдохновение обращалось с Алексеем просто по-хамски. Оно приходило, когда хотело, поднимало на тугую высокую волну воображения, увлекало сердце в неведомые дали, управляло рукой, наносящей штрихи, и уходило, когда Алексей уже просто падал лицом на лист. Зато наградой за все эти мучения оставалась память о том, как два года назад Махаон сказал, внимательно разглядывая Алексеевы рисунки:«Ну, что я могу сказать, Январский… Вы талантливы, это бесспорно. И при работе над собой можете достигнуть очень многого…»

В мастерской шла обычная повседневная жизнь. Кто-то рисовал, кто-то просто трепался вполголоса; в углу на стуле шумел, закипая, электрический чайник, вокруг которого стайкой теснились разномастные кружки, чашки и стаканы. Тут же лежал целлофановый пакет с печеньем и бульонные кубики.

На одном из подоконников восседал Паша Сидоров, задумчивый юноша с внешностью разумного гопника, и курил в раскрытую форточку, нарушая этим все установленные правила.

— Антонина видела? — спросил Алексей с усмешкой.

— С этого, собственно, и начался основной концерт, — вдумчиво разъяснил Паша. — Ты, Январский, всего лишь довершил картину всеобщего ужаса и разгильдяйства. Явился, так сказать, последним завершающим штрихом.

— Кель кошмар, — с претензией на французский вздохнул Алексей.

— Типа того. Хотя конца света мы все же избежали.

— Это почему?

Вместо ответа небрежным кивком Паша указал на соседнее окно, где за белой стеной закрытых жалюзи смутно угадывались очертания свернувшийся калачиком фигуры.

Явление было знакомым с первого курса — на подоконнике, соорудив себе постель из своей и чужой верхней одежды, сладко спала Наська Юзина, маленькая, смешная, в бисере и клешах, и выглядящая в свои двадцать не более чем на четырнадцать.

— Январский, хочешь, место уступлю? Мне с него что-то ни фига ни рисуется, — произнесла слева от Алексея Инга Яшкова.

Она запомнилась Алексею еще со вступительных экзаменов — невысокая, худая, с экзотично-монгольским лицом и длинными черными волосами, жесткими даже на вид. Она носила черные длинные мужские рубашки, узкие джинсы, разные сережки в ушах и множество серебряных колечек на маленьких быстрых пальцах. Еще на первом курсе Алексей просто так, для себя, нарисовал ее портрет (Ингино лицо как будто специально было создано для графики или черно-белых, очень контрастных фотографий), и с тех пор между ними установилось что-то вроде симпатии. Пару раз он даже забегал к ней в гости.

Переодевшись в халат, как и у всех, обильно забрызганный краской, Алексей установил мольберт на освобожденном Ингой месте, закрепил на нем лист, вооружился карандашом и взглянул на новую модель внимательнее.

Неизвестно, что не приглянулось Инге на этом месте, как и на многих других, потому что она уже не единожды за все эти годы вдруг разочаровывалась в выбранном ракурсе, бросала все и перемещалась на другое место, уступая свое вечно опаздывающему Алексею. По его же мнению, ракурс всегда был что надо, в самый раз.

Симпатичная девочка с длинными русыми волосами, одетая в белую блузку и черную длинную юбку, сидела на стуле в позе непринужденной и свободной. Свет, падающий слева, из окна, озарял ее лицо, повернутое к Алексею в три четверти. И, вроде бы, это была самая обычная девочка, из тех невыдающихся миловидных лиц, коих на улицах города тысячи, если не миллионы, и, несмотря на миловидность, а, может, благодаря ей, ни на одной не задержится взгляд — так симпатично-безлики они в основной своей массе, но… Что-то в ней было… Что-то необычное, странное…

Алексей замер над мольбертом, не в силах сделать ни штриха, пока не поймет это«что-то», и практически сразу понял — девочка улыбалась…

Работу модели особенно тяжелой не назовешь, но и легкого в ней тоже маловато. Четыре часа неподвижности с перерывами на пять минут через каждые тридцать. Какую бы легкую и естественную позу ты ни принял, все равно рано или поздно где-нибудь что-нибудь начнет колоть, ломить и затекать. После короткого отдыха позу нужно принять ту же — с точностью до миллиметра. Еще один неприятный момент этой работы — фиксация взгляда. Специально для этой цели на стену напротив подиума прикрепили маленький квадратик из красной бумаги. Модели чаще всего капризничали и требовали диафильмов или стриптиза. Как-то, еще на первом курсе, Алексей из научного интереса попробовал пятнадцать минут посмотреть в одну точку и после этого эксперимента проникся к моделям уважением и жалостью.

Так же очень трудно полчаса держать на лице какое-либо выражение. Очень скоро черты лица как бы оплывают вниз, и самые милые лица становятся тяжелыми и постаревшими. К тому же чаще всего модели очень быстро начинали засыпать.

Таким образом, тайну улыбки Джоконды Алексей разгадал давно и безоговорочно. Интересно, сколько часов она неподвижно позировала Леонардо?.. Ну и какое же еще выражение лица у нее должно быть после этого?

Когда закипел чайник, Света Лапина, молчаливая и уютная, вечно закутанная в какие-то длинные юбки и свитера пастельных тонов, выключила его и принялась с профессиональной ловкостью разливать чай по имеющимся в наличии емкостям, которые не объединялись в какое-то одно понятие — настолько они были разнообразны и в чем-то даже несовместимы.

Альберт Абдуллаев, прозванный Индейцем Джо за экзотику раскосых глаз и длинные вечно спутанные черные волосы, первым переместился от мольберта к импровизированной кухне и извлек из своего бэга, обильно расшитого бисером, пачку чая в пакетиках. Конечно, более строгий взгляд наводил на мысль, что татарского в лице Альберта было значительно больше, нежели индейского, но национальный вопрос не преобладал над эстетическим и, следовательно, никого не волновал.

Вообще оставалось непонятным, как Индеец Джо дожил до третьего курса, потому что, в целом, он был разгильдяй и хиппи, но одну несомненную пользу человечеству он все же приносил — это именно он снабжал родную группу цветочным чаем, вкуснее которого Алексею пробовать не приходилось, несмотря на то что мать покупала самый дорогой чай в самых престижных маГлазинах.

Остальной народ очень быстро побросал работу и скучковался возле чайника, рассевшись на подоконниках и стульях, а то и прямо на полу. Разбуженная звоном емкостей, с подоконника слезла заспанная Наська Юзина, непосредственная, как щенок, сделавший лужу на персидском ковре.

Модель встала со стула и отошла к окну.

— Ань, иди к нам, — окликнула ее Оксана, отличавшаяся покровительственной любовью ко всем моделям.

Инга пододвинулась, уступая место.

"Аня", — отметил про себя Алексей, с удовольствием глядя, как она проходит мимо него и садится между Ингой и Пашей Сидоровым, а Юра Лаврентьев сразу подает ей чашку чая и горсть печенья. Аня улыбнулась, и Алексей почувствовал, как эта легкая улыбка, пусть даже предназначенная совсем не ему, мягкими прикосновениями разглаживает утренние трещины на его душе.

— Не протри дырку в девочке, Январский, — громко сказала Елена, и рядом с полузажившими трещинами больно вспыхнула новая, извилистая и злая.

Алексей обернулся.

Елена восседала на своем высоком стуле, закинув одну ногу на другую, и ее взгляд сочился насмешкой и пониманием. Граненый стакан с чаем смотрелся в ее узких пальцах, как бокал богемского стекла.

— Чем обязан? — с деланным удивлением Алексей шевельнул бровью.

— Догадайся, — усмехнулась Елена.

— Не могу. У вас, сударыня, какой-то буйный расцвет фантазии сегодня.

— С чего бы это?

— Откуда мне знать? С чая, вероятно. Он как-то неадекватно повлиял на ваше неокрепшее сознание.

— Зато у тебя, кажется, кое-что окрепло.

— Фи, как это неизящно!

— Да, вот такие мы неизящные. Куда нам до вас

— Именно.

— Сука ты, Январский, — пожала плечами Елена, с интонациями человека, сообщающего очевидное.

— Я тоже тебя люблю, моя радость, — ответил Алексей.

Его уже безжалостно сжимало ощущение опустошения, которое бывает, когда по неосторожности теряешь едва уловимый светлый настрой восприятия, и поэтому он не сразу посмотрел на Аню, боясь, что обычная словесная дуэль между ним и Тальниковой, начавшаяся еще на первом курсе, смяла легкую спокойную улыбчивость этих приятно очерченных губ. Но когда Алексей все же обернулся, то увидел, что Аня смотрит на него с интересом, но не с тем научно-энтомологическим интересом, с которым сам Январский предпочитал смотреть на мир. Это было какое-то необъяснимо доброе выражение, и Алексей почему-то сразу представил себе теплое летнее утро, когда все предметы имеют совершенно иную окраску, чем днем; они залиты особым светом и наполнены совершенно иным значением. Оно еще неизвестно, но ощущается на уровне подсознания, легко и трепетно.

А в это время под высоким белым потолком мастерской витал обычный треп под аккомпанемент мелодий из тарантиновского«Криминального чтива», которые включил Индеец Джо, активировав старенький раздолбанный кассетник. Помимо чая Индеец Джо приносил еще и путевые кассеты, и все это в комплексе в глазах Алексея давало ему некоторое право на существование.

— Какая картина! — вдруг раздалось от дверей, и Юрка Лаврентьев уронил печенье, а Инга поперхнулась чаем. — Практически Леонардо да Винчи.«Тайная вечеря». Как будто у вас обеденного перерыва нет.

В дверном проеме четко вырисовывалась длинная сутулая фигура не единожды за день упомянутого Вячеслава Юрьевича Махаонова, одетого, как обычно, в довольно потертые джинсы и длинный безразмерный свитер с глухим воротом. Он предпочитал черные тона, и сам был черноволосым и по самые глаза заросшим черной бородой. Махаон вызывал неизменный интерес, наверно, у всех, с кем его сводила судьба, и Алексеева группа не была исключением. Будучи на первом курсе, они устраивали ему своеобразные проверки, о которых он, понятное дело, не догадывался, как не догадывался о том, что с честью прошел их все. Проверки закончились после одного памятного случая у Махаона на даче, куда группа заявилась в качестве выяснения реакции на вторжение. И вот тогда Елена Тальникова, заранее приняв на грудь (и какую грудь!) некоторое количество водки-с, разбила одну из махаоновских работ, сопровождая сей акт вандализма пронзительными воплями, в которых после длительных дискуссий признали, как ни странно, попытку прочтения«Отче наш». В устах Елены это звучало особенно экстравагантно. Что же она там увидела, в той керамической статуэтке, Алексей не знал до сих пор. Ему просто приятно было напоминать об этом случае Елене, когда она слишком уж зарывалась.

Быстрее всех отреагировала Света Лапина.

— Чая хотите, Вячеслав Юрьевич? — мягко спросила она.

Света вообще все слова произносила как-то мягко, а может, такой эффект создавал своеобразный негромкий тембр ее голоса, ассоциировавшийся у Алексея с акварельно-голубым и салатовым.

Махаон задумался над предложенной перспективой, после чего изрек:

— Ну, налейте, если не жалко.

Пока Света колдовала над чайником, остальные медленно, но неизбежно перекочевали обратно к рабочим местам. Модель по имени Аня вернулась на подиум.

— Вот здесь немного неверно… — произнес Махаон, остановившись со стаканом чая у Пашиного мольберта. — Не то расстояние. Неужели вы не видите, Павел?

— Ах да, в самом деле!.. — Паша изобразил на лице некоторую степень просветления.

Махаон тем временем переместился к Елене, и прямо перед ним оказались открытые по всей длине ноги в черных чулках. Но с самого первого курса Махаон гениально игнорировал обворожительные конечности, и это было одно из тех испытаний, которые он выдержал«на ура». Причем более всех была довольна сама Елена, которая, подобно многим женщинам своего склада, исполнялась презрения именно к тем мужчинам, которые как-то реагировали на ее прелести. Выставляя их — прелести — напоказ всеми наиболее возможными в цивилизованном обществе способами, она при этом хотела, чтобы в ней видели прежде всего ум, а уж потом ноги. Однажды она даже высказала эту точку зрения вслух, и Алексей, помнится, возразил, что замечают то, чего больше. Елена привычно обиделась.

Нет, был один случай, когда Махаон обратил внимание на основную часть Елены. Это произошло на первом курсе, когда Тальникова спустилась в столовую в обеденный перерыв и наткнулась на Антонину, которая увидела короткий халатик, не разглядела под ним юбки и подняла крик, призвав в свидетели небо, землю, министерство образования и проходящего мимо Махаона.

— Вы только полюбуйтесь, Вячеслав Юрьевич! — провозгласила она, и ее указующий перст был направлен на возмутившие ее части тела, как пистолетное дуло. — Вы только полюбуйтесь!

Махаон, оторванный от каких-то своих мыслей, сориентировался по-своему и воспринял приглашение Антонины как-то чересчур буквально.

— Да, очень красиво, — согласился он, проследив взглядом за дулом. — Вполне приличные ноги.

— Ч-что?.. — запнулась Антонина, наливаясь пунцовым румянцем.

— Свет красиво падает, — доверительно объяснил ей Махаон. — Обратите внимание, как очерчен силуэт…

С тех самых пор Елена прониклась к Махаону нездоровым восхищением, а он, казалось, напрочь позабыл о том, что у студентки Тальниковой есть что-то помимо руки, которой она рисует, глаз, которыми она видит, и сердца, которое всем этим должно руководить.

— Слишком резко, Елена, — Махаон взглянул на мольберт и тяжело вздохнул. — Даже сейчас, в построении, видно, что резко. Очень жесткие, угловатые линии. Вас кто-то разозлил?

— Вот еще! — напевно мурлыкнула Елена, и бумажный цветок в ее волосах качнул лепестками.

Наськин лист был девственно чист

— Спим? — осведомился Махаон. — А когда будем работать?

— Так это… будем, — пообещала Наська, шмыгнув носом.

— Хотелось бы верить. А вы, Инга?

— Я в поиске, — отозвалась Инга от окна.

— В поиске чего, простите?

— Ракурса.

— А почему на подоконнике?

— А отсюда лучше видно.

Следующим был Алексей.

— Неплохо, Январский, — сдержанно сказал Махаон. — Вы неплохо передали все пропорции. О большем говорить пока рано. Работайте дальше.

Мольберт Юры Лаврентьева оказался завершающим. Махаон задержался возле него, чтобы что-то исправить, когда лист с набросками вдруг отделился от вертикальной плоскости мольберта и лег на пол, а под ним обнаружился другой, с изображением Морры. Несколько бесконечных секунд Махаон смотрел на Морру вдумчиво и серьезно, потом поднял глаза и сказал, обращаясь уже ко всем:

— Кстати, об Антонине Владимировне… Я думаю, еще не всем известно, что наш… то есть ваш заведующий отделением Михаил Антонович отбыл в Париж и вернется не скоро. Угадайте, кто будет все это время исполнять его обязанности?

В мастерской воцарилась тишина, меняющая оттенки от недоуменного до испуганного по мере того, как до населения доходила страшная истина.

— А просмотр? — испуганно пискнул кто-то.

— И просмотр, — согласился Махаон. — Об этом я и говорю.

Алексей ощутил всеобщий ужас почти физически, кожей. И было чего бояться. В роли временной заведующей отделением Антонина приобретала неожиданный вес и почти неограниченную власть. Ситуация из сносной плавно перетекала в критическую.

Конечно, просто так никого никогда не отчисляют, но если ты любишь не посещать некоторые занятия, или куришь в мастерской, или… да мало ли что еще? И даже если ты безупречен, всегда есть просмотр — подведение итогов за семестр, сессия, если хотите так это называть. Было известно, что все работы делаются в последнюю неделю перед просмотром. Знала это и Антонина. Только если раньше она не могла никак повлиять на это разгильдяйство, потому что скоропостижно отбывший до городу Парижу Кристофер-Робин сам был отъявленным разгильдяем, то теперь времена стремительно менялись, и это понимали все.

— Так что советую начать учиться всем и сразу, — сказал Махаон уже от двери. — И… по возможности не хамите. Ясно, Январский?

— Вы думаете, что-то изменится? — с усмешкой спросил Алексей.

Махаон пожал плечами.

— Мое дело предупредить.

Когда он вышел, повисло молчание.

— Не было печали, купила баба порося. — наконец подала голос Елена.

— Кажется, кому-то придется удлинить юбку, — отозвалась с подоконника Инга.

— И бросить курить, — вставил Паша. — Антонина терпеть не может курящих женщин.

— Ну и ладно, — пожала плечами Елена. — Я вообще-то не хочу вылетать из-за какой-то дуры.

— Будешь учиться — не вылетишь, — насмешливо сказала некрасивая девочка Таня, которая, в силу своей внешности, ненавидела Тальникову лютой ненавистью. — У нас не модельное агентство.

Елена даже не повернулась в ее сторону. Она принципиально не замечала подобных выпадов.

— Да… А наш Кристофер-Робин умотал в Париж…

— С Кнуровым и Вожеватовым.

— Чего?!

— Классику надо читать. Они играли на него в орлянку.

— Нет, шутки шутками, как говорится, но могут быть и дети… Причем хорошо, если один…

Пока группа обсуждала планы на будущее, на Алексея совершенно неожиданно навалилась непонятная отрешенность. Разговоры доносились отдаленно и не имели совершенно никакого значения, просто шли серым фоном. Тем временем на кассете закончилась музыка из«Криминального чтива» и зазвучала другая, медленная и щемящая, не имеющая к Тарантино ни малейшего отношения.

Тихо подошла грусть и остановилась за спиной, уткнувшись лицом в плечо. Алексей отложил карандаш и подошел к окну, не занятому Ингой. Он считал, что от такого чувства, как грусть, он избавился уже давно и надежно.

С высоты четвертого этажа слякотная серая улица лежала перед Алексеем с безжалостной откровенностью. Хотя бы на месяц позже произошел этот срыв, хотя бы на месяц… Тогда был бы шанс увидеть сверху нежную свежую зелень и ослепительное небо, а не бессильные голые ветки и грязь…

Грязь была везде. Грязь наполняла город, выкрашивая его в свои цвета. По проезжей части летели машины, обдавая прохожих мутными потоками грязи, и прохожие изрыгали грязь, что-то крича вслед машинам. Куда-то торопились маленькие серые люди, незначительные, как их проблемы, страхи и желания.

Это называлось «как у всех». Это было молитвой, мантрой, стремлением и конечным итогом всей жизни.

Он вспомнил, как стоял посреди дороги, раздираемый изнутри пульсирующими вспышками, а люди огибали его, бормоча ругательства, толкали, задевали плечами; вспомнил и прикоснулся к своему лбу, словно там могли остаться следы от шершавой коры. А потом подумал, сколько человек в своей жизни сам миновал вот так же, раздражаясь или не замечая. Потому что был как все. Всю свою жизнь старался не быть как все, и все же был…

— Январский, — донесся до него чей-то голос. — Может, хоть ты скажешь что-то умное и интересное? Ну, умного, допустим, ничего, а как насчет интересного?

Он медленно обернулся и посмотрел на них мутными глазами.

— Мы тут обсуждали проблему «Антонина и как с ней бороться», — разъяснил Паша. — А точнее,«как с ней не бороться». Что ты нам предложишь?

— Ничего. Оставить все, как есть, — отозвался Алексей.

— Тогда лучше прямо сейчас пойти в деканат и сказать:«Тут у вас где-то мои документы завалялись…» — вздохнул Индеец Джо.

— Ну, мне-то это не грозит, — Алексей оскалился.

В нем упругой волной поднималась злость на них как на представителей человечества, конечно, не безликой серой массы, уравнивающей все живое по своим меркам и правилам, но все же некоего сообщества, негласным законам которого все же лучше подчиниться. Он никогда не подчинялся ничьим законам.

— Именно тебе, — мгновенно взвилась Елена. — Ты совершенно напрасно уверен, что тебе вечно будут все спускать.

— Ты говоришь, как Антонина, — сказал Алексей и отвернулся к окну.

— А может, в отношении тебя она в чем-то права? Ты что-то слишком много понтуешься, Январский.

— Хороший понт дороже денег, — ответил он, не оборачиваясь.

Елена хотела что-то ответить, но Паша прервал ее.

— Расслабься. Как будто ты думала, что все будет по-другому.

— Я надеялась, — мрачно усмехнулась она.

Музыка давно прекратилась, но где-то в глубине себя Алексей еще улавливал тусклые отблески ее грусти.

— Ань, верни голову на место, — сказал кто-то, и Алексей автоматически обернулся и посмотрел на модель.

И, прежде чем она повернула голову как надо, он успел уловить ее взгляд, направленный на него. Это был взгляд человека, которому все происходящее понятно с первого до последнего момента…

"Показалось, — логически рассудил Алексей про себя. — Откуда она может знать? У меня слишком хорошая выдержка, я ее годами вырабатывал, годами долгими… Ночами темными, дворами мокрыми… Тьфу, ерунда какая… Они все ведь ни о чем не догадываются, иначе я бы об этом знал, уловил бы парочку характерных взглядов. Со мной все в порядке. Я стою у окна, потому что мне лень заниматься… Возможно, сейчас они меня не очень-то любят… Ну и пусть. Лишь бы не знали… А что? Я ведь и сам ничего не знаю. И Аня эта не знает. Не может знать. Не должна."

* * * * * *

Он опомнился, когда все зашевелились, начали собирать мольберты и ставить их в угол за шкаф с одеждой, а модель по имени Аня встала со своего места. Это означало, что наступил обеденный перерыв — целый час свободного времени, которое человечество обычно тратило«на поесть». Для этих целей на первом этаже существовала столовая.

Алексей столовую игнорировал, потому что ненавидел подобные заведения еще со средней школы, и предпочитал пиццерию неподалеку.

В тот день есть почему-то не хотелось, но хотелось чего-то другого, пока неопределенного. Ситуация называлась«кого хочу — не знаю, кого знаю — не хочу». Проанализировав свое состояние, Алексей решил: надо покурить.

Надевать куртку он не стал, только скинул халат, спустился на первый этаж и вышел на крыльцо.

Сигаретный дым непривычно обжег горло. Вообще-то Алексей курил редко.

… До свидания, — раздалось слева от него, и он вздрогнул, обернувшись.

Модель по имени Аня, одетая в довольно потертую куртку, не стала дожидаться, пока он даст вразумительный ответ, и проследовала мимо вниз по ступеням навстречу свежей весенней слякоти, и Алексей смотрел ей вслед, ловя себя на каком-то новом ощущении, еще не понятном, не изведанном.

… Она уходила по асфальтовой дорожке, бегущей между убогими клумбами, на которых торчали сухие пыльные ветки, уходила легко и беззаботно, не обращая внимания на шум и грязь вокруг.

Недалеко от крыльца Художки под пожухлыми лиственницами на скамейках тусовалась компания лысых ребят в кожаных куртках. Когда Аня прошла мимо них, они приостановили путешествие пивной бутылки по кругу, проводили хрупкую, стройную фигурку откровенно похотливыми взглядами и крикнули вслед какие-то свои соображения по поводу того, с кем и в какой позе Аня должна провести ближайшие несколько часов.

Аня прошла мимо, не оглянувшись, не вздрогнув и, кажется, даже не услышав брошенных ей вслед грязных слов. Аня шла мимо.

Мимо грязи, серости, злобы и нудного, выматывающего городского шума.

Мимо однотипных геометрических конструкций, называющихся домами. Мимо чахлых пыльных деревьев и машин, извергающих из-под колес потоки мутной жижи.

Мимо безысходности и гнетущей тоски.

Просто мимо.

…Если бы у Алексея Январского спросили, как получилось, что он пошел за ней, он бы не ответил. Он действительно не знал, какая сила повлекла его следом за этой едва знакомой девушкой, на которую он даже не обернулся бы, встретив на улице. Все ее достоинство заключалось в том, что она улыбалась, как дышала — естественно и легко, и так невероятно свободно шла мимо всего, что так злило и раздражало Алексея…

Он опомнился, когда порыв холодного промозглого ветра пробрал его до костей. Только тогда он остановился и, оглядевшись, поймал на себе несколько недоуменных взглядов. Еще бы! Среди людей, запакованных в куртки и шарфы, молодой человек в светлой джинсовой рубашке смотрелся по меньшей мере странно.

Аня уже ушла далеко вперед, и ее фигура едва угадывалась среди других. На миг Алексею показалось, что она обернулась, увидела его и снова все поняла.

Но этого не могло быть.

Конечно, просто не могло.

——————————

[1] Все цитаты Федерико Гарсиа Лорки даны в переводе А.Гелескула.

[2] Все цитаты Мигеля Эрнандеса даны в переводе П. Грушко.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Вступление      ::      оглавление      ::      Часть I. Глава II. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites