главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть I. Глава I.      ::      оглавление      ::      Часть I. Глава III. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть первая. Житие Алексия, человека божия.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Я не спал, я странствовал по краю,
где меняют вещи очертанья,
по пространствам тайным, создающим
между сном и бденьем расстоянье…
Густаво Адольфо Беккер [1]

Ее полное имя было Валерия, но все называли ее просто Лера.

Первое, что бросалось в глаза при взгляде на нее — это были волосы. То есть даже не сами волосы — в них-то как раз ничего примечательного не наблюдалось, — а их яростный красный цвет, буйством красок и оттенков где-то уже перешагнувший границы естественного.

В принципе, такое положение вещей было свойственно не только волосам, но и всей Лере в целом. О какой бы части ея ни зашла речь — всегда казалось, что где-то она погорячилась. Косметики на ее лице всегда присутствовало чуть больше, чем надо, краски этой косметики казались чуть более вызывающими, чем позволял утонченный вкус, одежда, в которую Лера запаковывала свое тело, смотрелась немного более экстравагантно, чем хотелось бы. Само тело было таким худым, а вторичные половые признаки настолько не выдавали своего присутствия, что у Алексея, когда он увидел Леру впервые, немедленно родилась в душе ненависть к немецко-фашистским захватчикам и неудержимое сострадание к жертвам Бухенвальда и Освенцима. За последний год мыслей о Бухенвальде и Освенциме больше не возникало, потому что этот год был отчасти посвящен Лере. То есть она самовольно заняла в нем одно из ведущих мест, и Алексей, к слову сказать, не возражал, потому что находил в создавшейся ситуации несомненные плюсы.

Каждому мужчине, если он, конечно, еще мужчина (или уже мужчина, что тоже немаловажно), время от времени бывает нужна женщина. Так, знаете, посидеть, о вечном поразговаривать.«Ты Рембрандта читала? Нет?! Тогда — в койку!» А женщины, в каком бы виде их не печатали в желтой прессе, на дороге все же не валяются. То есть валяются, конечно, некоторые, но на тех уже действительно негде ставить пробу, причем уже давно и безнадежно.

Но проблема женщин, а точнее их отсутствия, Алексея не волновала, причем уже целый год, с той самой памятной пьянки на одной квартире, когда, проснувшись с больной головой и ненавистью ко всему живому, Алексей обнаружил рядом с собой обнаженное женское тело. Тело тут же открыло глаза, блаженно потянулось и с непосредственной откровенностью сообщило, что предыдущая ночь была«просто зашибись», и, в свете этого, возможна вторая серия. Алексею«просто зашибись» вспоминалось с трудом — он был пьян.

В принципе, он не жалел о случившемся. При всех своих недостатках Лера оказалась изобретательна и неутомима в постели, а в другом ракурсе общаться с ней практически не приходилось.

В последнее время, однако, халявы поубавилось. Лера увлеклась истериками, причины которых объяснять не хотела, и требованиями, которые, в классической женской манере, не могла сформулировать. К тому же Лера принялась, что называется, хаживать налево. Алексей предполагал, что она и раньше баловалась подобными вещами, но хотя бы тайком. Теперь же душераздирающие акты измены совершались демонстративно и при большом скоплении народа. Алексей непонимающе пожимал плечами. Ревности он не ощущал, заразиться какой-нибудь гадостью не боялся, полагаясь на известные резиновые изделия.

В его возрасте полагалось думать о вечной любви. Он о ней думал. Если быть конкретнее, думал о своем, только ему одному известном толковании этого понятия. Любовь, по мнению Алексея Январского, представлялась неизменно подъемом, волной, ветром — в общем, тем, что может поднять и понести. Это было состояние, равное вдохновению — а меньшее не стоило воспринимать серьезно. Но пока Алексею не встретилась ни одна представительница слабого пола, которая вызвала бы у него подобные чувства.

"Январский, — сказал однажды хороший человек Женя Урбан, — ты обращаешься со своими женщинами гораздо менее бережно, чем с их портретами."

Наверно, Женя был прав. Часто процесс создания рисунка доставлял Алексею гораздо больше удовольствия, чем последующее общение с моделью. В этом случае о сексе речи не шло; это дело Алексей любил и умел, воспринимая его, как определенного рода вдохновение. Однако далеко не все женщины соглашались ограничиться постелью и ролью натурщиц. Они начинали претендовать на что-то большее, и тогда Алексей понимал, что пора уходить. Кажется, с Лерой начиналась та же песня.

Алексей не боялся расставаний. Как-то так сложилось в его жизни, что на месте одной девочки очень скоро появлялась другая, хотя сам Алексей уже давно перестал прилагать к этому процессу какие-либо усилия. Видимо, так происходило, потому что внешностью Алексея бог не обидел, даже, скорее, наоборот. А привычка рисовать своих женщин, да еще после нескольких часов удовольствия, воспринималась как деталь крайне пикантная. После десятого класса внимание женского пола к скромной персоне А. Январского стало настолько катастрофическим, что ему в какой-то момент открылась простая истина, высказанная в какой-то рекламе: тяжело быть маленькой вкусной конфеткой — всякий норовит тебя попробовать.

Время от времени где-нибудь в компании за чашечкой коньячку какая-нибудь разумная девочка с потугами на психолога начинала петь ему о том, что он просто еще не встретил ту, что перевернет для него мир. Алексей не возражал — не встретил, так не встретил, что уж тут поделаешь. Не были мы ни в какой Таити. Нас и здесь неплохо кормят.

— Январский, о чем задумался? — Женя Урбан толкнул его в плечо, и Алексей вздрогнул, едва не пролив пиво на джинсы.

— А по сопатке, сударь? — спросил он у Жени, и все вокруг засмеялись, потому что весовые категории у них были не то чтобы разные, а разные совершенно и конкретно. Женя был выше на целую голову, а в обхвате в него, по последним подсчетам, входило не менее двух с половиной Алексеев.

— Раздавлю, — задушевно пообещал Женя. — Как куренка.

— Пейте пиво пенное — будет морда не объедешь, — усмехнулся Алексей. — Да на тебе целину пахать надо, а ты в университетах психологиям учишься.

— Йес, ай ду, — согласился Женя. — Только давай свернем этот неотфильтрованный базар, а то я скажу, чем должен заниматься ты, согласно твоим внешним данным и элементарнейшему психоанализу…

— Этим я занимаюсь регулярно…

— Я, между прочим, про сублимацию социально приемлемым путем, то есть творчеством, художественной гимнастикой и бальными танцами.

— Я тоже.

— Слушай, Январский, хочешь, я тебе руку сломаю? Ты даже не представляешь, как это трудно — сломанной рукой собирать с пола выбитые зубы.

Гости, наполнившие Женькину квартирку до отказа, слушали этот диалог с разными оттенками настроения — старые знакомые уже привыкли и наслаждались игрой интонаций, а новые недоумевали и боялись оказаться свидетелями или — чего доброго — участниками кровавой дуэли. Где-то здесь присутствовала и Лера.

При беглом осмотре комнаты Леры не обнаружилось. Вместе с ней не было и одного обширного мальчика антиинтеллектуального вида, с самого начала смотрящего на нее глазами влюбленного бультерьера. Значит, сейчас где-нибудь на кухне или в ванной совершалась попытка измены, или же бедному мальчику ездили по мозгам трагичными историями из Лериной жизни, параллельно с этим накачивая мальчика спиртным по самое«не хочу». Ля ситуасьон абитюэль.

— Так о чем же ты думал, Январский?

— Тебе действительно это интересно?

— Да меня вообще всегда поражала и восхищала твоя способность мыслить. О чем же ты мыслил?

— Об устройстве мира. Ты доволен?

— Не совсем. Мне интересно, к каким выводам ты пришел.

Алексей усмехнулся.

— Знаешь, Урбан, есть такая рыбка, которая прилипает к акуле и плавает на ней. Называется такая рыбка — прилипала. А вот когда акула эту дрянь от себя с дурными глазами отрывает и оторвать не может — это уже рыба-заебала, понял? Я не придумал ничего оригинального, уверяю тебя. Весь мир бардак, все бабы… простите, девушки.

— А это уже хамство, — вскинулась какая-то незнакомая девочка.

То есть малознакомая, потому что с самого начала вечера Алексею были представлены все, кого он не знал, однако уже через несколько минут Алексей благополучно забыл все имена, фамилии и звания. Возможно, девочка это поняла и мстила.

— Я же извинился, — он повернулся к ней. — И вообще, все претензии к Урбану. Это он вынудил меня сказать правду. Обычно я вру.

— И когда же вы врете больше всего? — криво усмехнулась девочка.

Кажется, она невзлюбила Алексея с первого взгляда, и он поспешил утвердить ее в этом чувстве со свойственным ему равнодушием:

— Когда говорю комплименты дамам.

Женя, обладавший профессиональным чутьем на подобного рода моменты, мгновенно разрядил обстановку.

— Кстати, об устройстве мира у меня кое-что есть, — как бы спохватился он и извлек из недр стола видеокассету, с обложки которой смотрели прямо и проникновенно трое в черной коже, ставшие плечом к плечу, подобно красным комиссарам на расстреле, и ненавязчиво вооруженные суперавтоматами. Один из них был негром, другой — женщиной, а третий, тот, что по центру — просто крутым парнем в темных очках.

Видеомагнитофон заработал, явив миру до отказа начиненную спецэффектами трогательную историю о том, что весь мир есть матрица, которую сволочи-компьютеры создали для людей, чтобы можно было беспрепятственно ими — людьми — питаться. То есть не совсем ими, а вырабатываемым ими… то есть нами… электричеством.

На середине фильма Гоша, молодой человек с внешностью престарелого неухоженного ризеншнауцера, оказавшийся у Женьки совершенно случайно, сказал, поднимаясь:

— Не, на здравую голову это воспринимать нереально…

Он ушел в прихожую и, вернувшись через несколько минут, удивленно уставился на Алексея.

— Слушай, парень, это твоя телка… такая рыжая? Худая?

Рыжая и худая — это было самое, пожалуй, исчерпывающее описание Леры.

— А в чем дело? — осведомился Алексей, в принципе, отлично понимая, в чем дело.

— Дело в том, что она… ну… она там… по-моему…

— Все в порядке, — улыбнулся Алексей. — Это я ее попросил. В качестве гуманитарной и образовательной помощи.

— А… Клево, — резюмировал Гоша и, опустившись на колени перед стулом, выложил на него из кармана пакетик с каким-то веществом.

Что это за вещество, Алексей догадывался. Более того, он уже слышал об этом Гоше как о человеке, у которого всегда есть«трава», хотя самого Гошу видел впервые.

Последовавший далее процесс, именуемый в народе«забиванием косяка», тоже был знаком, хотя и не слишком. Алексей редко баловался подобными вещами, но скорее от лени, чем от избытка здравого смысла.

— Есть некурящие? — спросил Гоша.

— Некурящие, курящие и курящие всякую дрянь, — прокомментировал кто-то.

Некурящих не оказалось. Сигарета, выпотрошенная и набитая«травой», пошла по кругу.

…Дым был горьким.

Горло обожгло, как тогда, на крыльце Художки, когда он смотрел, как дурак, на ту девочку… Надо же… С того самого дня он больше не курил. Пронзительная вспышка боли и беспомощности, ознаменовавшая этот день, обернулась вялотекущей депрессией, которая, судя по всему, совершенно не собиралась заканчиваться и даже вроде бы подумывала, не принять ли ей более глобальные масштабы. Теперь же, с каждой новой затяжкой, депрессия становилась все дальше и слабее, и это было просто замечательно, потому что все было просто замечательно и очень весело: собрались замечательные ребята, принесли замечательный дым, а по телеку идет классное кино…

Парень в темных очках, тот, что был в телевизоре, еще не стал крутым, и его в очередной раз сажали в устрашающий гибрид стоматологического и гинекологического кресла, приковывали к этому гибриду и говорили:«Расслабься, сейчас ты узнаешь, что такое истинный мир…» Сразу же после этого происходила такая дрянь, что Алексей начал сомневаться в значении слова«расслабься».

В принципе, на тот момент времени он начал сомневаться в значении очень многих слов. Мир замедлился, запутался в клубах горького дыма и стал неожиданно цветным и забавным. Алексею это понравилось.

Парню в телеке, наконец, надоело бесконечно расслабляться, он вооружился огромным количеством оружия и вполне приличной женщиной и пошел крушить и громить все и вся.

Мысль понравилась.

— Жека, у тебя пушка есть?..

— Н-ет… Ты же знаешь… А что?

— Как это… нет? Почему нет?..

— Ну нет и все, отвяжись… А чего тебе надо от пушки?

— Пострелять… серых уток… Вышли братья погулять, серых уток пострелять… Жека, это несправдли… неспры… несправедливо…

— Что?..

— У нас некачественная Матрица! Посмотри за окно! Это же Матрица для стран третьего мира… Где блондинка в красном платье? А вкус бифштекса?.. Я требую нормальную… как у них…

— Слушай, Январский, а ну-ка надень вот те очки…

— На фига?

— Ну надень же… Слушай, ты на него похож!

— На кого?

— На этого… из фильма…

— Иди лесом…

— Да нет, точно… Вон тебе и народ скажет… Слушай, а может, ты — это он?

— Зачем?

— За шкафом… Он же тоже сначала не знал, что призван для борьбы с Матрицей… И ты не знаешь… То есть не знал… Это тебе знак, то, что ты пришел сюда и увидел это кино… Иди за белым кроликом, Январский…

— У тебя все равно пушки нет…

— Да нет, где-то есть…

Пушка действительно была — китайская пневматика, стреляющая круглыми пластмассовыми пульками. За несколько минут Алексей постиг несложный механизм, выгреб у Женьки из стола пакетики с пульками, и тело, неожиданно ставшее очень легким, само понесло его к двери.

— Ты куда? — спросили из комнаты.

— Воевать, — серьезно произнес он, с профессиональной быстротой и точностью вогнав обойму в приклад.

— Я с тобой… — с дивана поднялась какая-то девушка с длинными волосами густого пшеничного цвета. Это были самые красивые волосы, какие только могли быть.

— У тебя нет оружия, — сказал Алексей.

— Это неважно, — она тряхнула головой, отчего волосы почти закрыли ей лицо.

— Логично. Пойдем.

На улице уже была ночь, шел дождь, было потрясающе мокро и восхитительно грязно.

Темный двор с таинственно-величественными силуэтами тополей Алексей преодолел на полусогнутых, держа пистолет в вытянутых руках, напряженный всем телом и готовый мгновенно отреагировать на любую, пусть даже самую неожиданную опасность.

Опасность была везде. Она таилась за каждым стволом, в тенях за гаражами, в погашенных окнах, в мороси и отсвете фонарей. Девчонка шла позади — след в след. Алексей не слышал ее, но ощущал каждым нервом. А еще он чувствовал ее запах, не сравнимый ни с какими другими запахами и поэтому не передаваемый ни словами, ни мыслями.

Мир был темным, таинственным, полным опасностей и невиданных чудовищ, совсем не таким, каким его видели глаза — все это было всего лишь оболочкой, видимостью, созданной высшим разумом, и только сейчас Алексей, продолжая видеть все ту же оболочку, начал чувствовать мир истинный, как бы ощупывая его каждой клеткой своего тела…

Предельно обостренным слухом Алексей слышал дыхание деревьев, осторожные шаги неведомых существ, а потом он начал слышать цвета — все оттенки черного и темно-синего, они наплывали на него мягкими волнами, перешептываясь и пересмеиваясь.

И вроде бы больше ничего не изменилось, но у Алексея слишком обострились ощущения. Он не видел опасность, но чувствовал ее так явственно и чисто, как не чувствовал ничего в своей жизни.

Опасность подкралась слева и, мгновенно повернувшись, Алексей начал всаживать пулю за пулей в лохматую тень, скрытую в оболочке бездомной дворняги.

Тень взвизгнула и убежала.

Алексей осмыслил свои ощущения и произнес:

— Надо автомат… Эту дрянь после каждого выстрела снова взводить надо… Скорость теряется…

Он не успел договорить эти слова, как девушка за его спиной коротко вскрикнула, и Алексей, резко повернувшись на крик, увидел еще одну тень. Выстрелы защелкали один за одним, тень жалобно завыла.

— Что за безобразие? — раздалось откуда-то сверху, из темноты. — Прекратите немедленно! Я сейчас милицию вызову!

Алексей мгновенно повернулся и выстрелил на голос. Пуля звякнула о стекло, крики усилились.

Схватив девушку за руку, Алексей метнулся в тень ближайших кустов сирени и укрылся там.

Так они и стояли, затаившись и почти не дыша, пока не стихли возмущенные вопли и не воцарилась тишина. Ощутив новый подъем, Алексей повернул девушку к себе лицом и поцеловал без всяких предисловий. Она ответила. Это был самый яркий поцелуй в его жизни. Воспоминание о Лере сразу же потускнело и померкло, впрочем, как и все прочие воспоминания подобного рода. Алексей сразу же понял, что ни с кем никогда ему не было так хорошо, как будет с этой девушкой, источающей такой новый, такой необъяснимый запах…

Потом, высвободившись из его объятий, девушка вышла на открытое пространство, освещенное бледным светом фонаря, и встала прямо в лужу. Высокая, в черных джинсах и короткой черной кожаной куртке, с обалденными желтыми волосами, разбросанными по плечам, она была похожа на огромную черную птицу. И, как будто в подтверждение этой ассоциации, она подняла руки — желтые пряди скатились с рукавов — и подпрыгнула. На миг Алексею показалось, что она взлетела, но только на миг. В следующую секунду он оценил каскад брызгов, поднявшийся вокруг нее, услышал счастливый смех и понял, что это и было то, чего он хотел. Отбросив пистолет под куст, Алексей подошел к ней, и вскоре они смеялись уже оба…

Когда они вернулись в квартиру, человечество лежало на диване и женькиной кровати и стонало от нежелания двигаться и даже разговаривать. Человечеству было хорошо.

* * * * * *

Рано утром девушка с желтыми волосами выскользнула из постели и начала торопливо одеваться, собирая свои вещи, разбросанные по всей комнате. Из ее рассеянных фраз Алексей понял, что ей срочно надо быть на учебе, а она катастрофически опаздывает. Это огорчило Алексея. Девушка была прочно связана с тем, что произошло вчера, хотя ее волосы при ближайшем рассмотрении оказались не такими уж красивыми и даже излишне жесткими.

Одарив на прощание скомканным поцелуем, девушка исчезла, и Алексей остался один, потому что из всех вчерашних гостей на ночь остались, похоже, только они двое.

Из кухни раздавалось негромкое звяканье посуды. Открыв дверь, Алексей увидел Женьку, задумчиво болтающего ложкой в чашке с кофе. Состояние Женьки можно было понять. После вчерашнего его квартира выглядела так, будто в ней прошла третья мировая война.

— Доброе утро, — произнес Алексей и сел за стол напротив, решив, что тоже хочет кофе.

— Знаешь, Январский, — медленно произнес Женя, поднимая от чашки сосредоточенно-печальный взгляд, — я все больше убеждаюсь в ненормальности твоего метаболизма

— Это почему же? — осведомился Алексей, на миг задержав над плоскостью стола ложку сахара.

— Что делают нормальные люди, догнавшись хорошей травой? Правильно, нормальные люди лежат горизонтально — их ломает. Ну, максимум, может пробить на хавку или на измену. А что делаешь ты, Январский? Ты хватаешь оружие, кстати, принадлежащее моему малолетнему племяннику, и бежишь играть в хакера Нио во двор, где данное оружие и оставляешь.

— Ты сам мне его выдал.

— Хорошо, это замнем. Но при этом ты надеваешь чужой плащ…

— Мне, понимаешь ли, тогда было немного не до сортировки вещей.

— Понимаю. Только вот знаешь, кому принадлежал тот плащ?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Он принадлежал Вове.

— А что есть Вова?

— Вова есть тот самый мальчик, которого отымела-таки твоя Лера.

Алексей удивился не без некоторого удовольствия, представив себе внешний вид плаща после ночной прогулки:

— Неужели?

— А вот так вот, — Женька тяжело вздохнул. — Если бы ты видел лицо Вовы, когда он собрался идти домой…

Январский, что ты делал с его плащом? По лужам в нем прыгал, что ли?

— Да, — честно ответил Алексей.

Некоторое время оба молча пили кофе, потом Алексей произнес:

— Лера, конечно, приняла это за акт возмездия?

— Типа того, — отозвался Женька — Она активно поощряла Вовино желание набить тебе морду. Мы его едва удержали.

— А я где был в это время?

— А ты занимался тяжелым петтингом с Иркой.

— Ее звали Ирка… — пробормотал Алексей задумчиво.

— Так что, Январский, не миновать тебе эль скандаль. Кстати, Вова знаешь кто?

— Не знаю. Агент Фокс Малдор из ФБР?

— Нет, чуть ближе. Он Вова из милиции.

— Хрен редьки не слаще.

— Но больше. Тебе, кстати, на учебу не надо?

Алексей посмотрел на часы, украшавшие стену.

— Надо было. Часа три назад. А тебе?

— А я, между прочим, на больничном. У меня еще один день разгильдяйства в запасе…

С удовольствием потягивая кофе, Алексей думал о том, что теперь говорит по его поводу родная группа во главе с Антониной. Он был стопроцентно уверен, что завтра с него потребуют справку, оправдывающую его поведение. Никогда ни с кого за один день прогула не требовали никаких документов, но для него сделают трогательное исключение. Будет крик, будет кровь… сопли, слезы и любовь. То есть любви как раз не будет. Она здесь исключительно для рифмы и маскировки. Мужики, сегодня клева не будет. Клево было вчера.

А что хотелось — так это снова пережить вчерашнее незабываемое ощущение проникновения в самые далекие оттенки окружающего мира. Вчера он наполнился тревогой и опасностью, так отличающейся от тех, которые могли подстерегать Алексея сегодня, когда мир вернулся в свою серую, ноздреватую оболочку, напоминающую грязную губку. Вчера была ночь с такой девушкой… То есть это уже было сегодня, но действие«травы» провело свои границы, не совместимые с классическим«вчера» и«сегодня».

Действительно, Январский, что может ждать тебя сегодня? Какая пища для твоего нездорового адреналина? Разве что набьют морду темным вечером несимпатичные ребята, одержимые вечной жаждой«закурить". Тускло и скучно.

А любовь… Максимум, что ты сможешь получить — это истерику от Леры, а после, возможно, ее же — Лерины — сексуальные фантазии, уже, честно говоря, знакомые и изученные.

Потеря вдохновения — вот чего ты боишься больше всего на свете. Не вдохновляет — только ты способен вслушаться в эти слова и воспринять их буквально.

Не вдохновляет мир за окном.

Не вдохновляет рыжая капризная девка.

— И все же какими счастливыми были наши предки… — протянул Алексей, не отрываясь от визуального исследования дна чашки с остатками кофе.

— В смысле? — отозвался Женька.

— У них имелась в наличии некая цель, — пояснил Алексей. — Они строили светлое будущее… Или что-то еще. Это разукрашивало их существование.

— Январский, тебе не хватает цветов, — обреченно вздохнул Женька.

— Именно, — Алексей усмехнулся. — Представь себе палитру… Обычную палитру, на которой перемешано много красок… И ты получаешь задание — нарисуй свой мир…

— Внутренний?

— Нет, не так глобально. Просто мир вокруг тебя. Так вот, ты получаешь такое задание и начинаешь рисовать… Даже не рисовать, а просто подбирать цветовую гамму… И получается, что более всего задействован серый цвет, все его оттенки. Серый, коричневый, бурый… даже черный нужен только ночью. Нет, остальные цвета ты берешь тоже, но очень малыми дозами и… знаешь такой эффект — приглушение цвета?

— Как будто в пыли?

— Именно. И не больше.

— Когда ты начинаешь разговаривать о красках, Январский, у тебя глаза горят нездоровым огнем. Ты болеешь потребностью в здоровых тонах. Тебе надо уехать в деревню.

— Не надо. Я там со скуки сдохну. Или меня забодают быки.

— Быки тебя и здесь забодают. То есть бык. По имени Вова.

— Нет, — Алексей тяжело вздохнул, — Он не бык. Он бультерьер-одиночка с мотором. И вообще речь не о нем. У меня просто такое чувство, что я качусь куда-то не туда. Смешно?

— Нет, — серьезно отозвался Женька. — Это должно было произойти рано или поздно.

— Почему?

— Ты слишком открыто плюешь на законы, по которым живет человечество. Мир больше и сильнее, чем ты, Январский.

— Мне интересно, что ты называешь миром.

— Все, что тебя окружает. Город, люди, деревья, небо, а также цвета, запахи, звуки, холод или тепло… Социум. Объедини все это, попробуй вычислить среднее арифметическое и получишь то, что называется миром.

— Значит, ты считаешь, что мир плюет на меня?

— Ты плюешь на него. А он всего лишь отвечает тебе тем же.

— У тебя есть еще кофе?

— Безусловно.

— Это хорошо… Но тут ты не прав. Человек не рождается с чувством неприятия окружающего. Это чувство старательно культивируется в нем впоследствии именно миром.

— Тысячи людей живут, воспринимая этот мир, как данность, Январский, и живут, кстати говоря, хорошо.

— Хорошо с их точки зрения.

— То есть?

— Я ненавижу это«хорошо». Оно основано на коллективизме. А он в свою очередь основан на стадности.

— Январский, люди — это стадо. Фрейд совершенно справедливо ограничил их движущие потребности животными — агрессией и сексом. Культура, конечно, прикрывает многие естественные рефлексы, но плохо и ненадолго. Ты зоологию учил в школе? Как там братья наши меньшие поступают с теми, кто пытается отмежеваться от стаи?

— Не помню. И как?

— Честно говоря, я тоже не особо помню. Но, по-моему, никак. Одиночки погибают сами — ни в одном из миров просто не предусмотрены условия для их выживания. Подумай об этом.

— Мне нравятся твои аналогии.

— Мне тоже. А вообще, я бы посоветовал тебе пересмотреть свое отношение к миру.

— К миру или к тем, кто его населяет?

— Это одно и то же, потому что они есть часть мира. Тебе необходимо приспособиться, найти свое место.

— Не могу… Просто с некоторого времени я не могу находиться там, где люди… Там, где много людей. Я начинаю ненавидеть их до головной боли.

— Но каждый из них в отдельности не сделал тебе ничего плохого.

— Да, каждый в отдельности прекрасен, это да, но почему же эти прекрасные создания, собираясь вместе, перерождаются в стадо?

— Я понимаю тебя, Январский, и даже могу тебе сказать, что все твои проблемы вытекают оттого, что твое эго сильнее, чем ид и суперэго.

— Не понял…

— И не надо. Ты просто воюешь внутри себя.

— То есть?

— Ты сказал — ненависть до головной боли. Только вот людям от твоей ненависти не тепло и не холодно. Ты не пытаешься как-то препятствовать их перерождению в стадо, ты просто где-то в глубине себя стараешься противостоять их влиянию. Это война на твоей территории, Январский, и от нее страдает только эта самая территория, то есть ты сам. Это называется саморазрушением.

— Возможно… Только я не воюю.

— Ты просто стараешься оставаться в относительном одиночестве, чтобы сохранить человеческий облик. Да… Как странно все же формируется личность…

— О чем ты?

— О том, что в розовом детстве ты не осознавал всего того, что с относительно умным видом рассказываешь мне сейчас, но вел себя практически так же. Не отдавая себе отчета в причинах и следствиях, ты с малых соплей пытался сделать одно — не слиться с толпой. За что, помнится, неоднократно был этой толпой бит по голове и другим частям тела.

— Нашел что вспомнить… Тебе, между прочим, тоже не единожды вешали по ушам. Вася рыжий. Из сто второго дома.

— Что-то не припомню.

— Удаление нежелательной информации из области сознательного в область бессознательного называется вытеснением.

— Слушай, у тебя деньги есть? Надо бы еды какой купить…

— Перевод разговора в другую плоскость — один из самых распространенных в быту механизмов психологической защиты. Сам по себе свидетельствует о том, что избегаемая тема неприятна…

— И откуда же это ты так сечешь в психологии?

— С кем поведешься, с тем и наберешься. А лекцию по механизмам психологической защиты ты мне как-то сам читал по синей грусти. Никогда не забуду — меня потом всю ночь полоскало… А, еще Райка Зеленкова, помнишь? Белобрысая такая! Форматировала тебя, кажется, портфелем. Хотя, нет, в школу вы тогда еще не ходили… Но если раскладывать поведение невинной девочки по Фрейду, то получаются очень интересные вещи. Как минимум, глобальная для неокрепшего детского организма сублимация приемлемым в обществе способом. То есть портфелем.

— Сука ты, Январский… Глобальная.

За окном невыразительно текла повседневность и моросил мелкий нудный дождь.

* * * * * *

Женькину квартиру приводили в порядок вместе. Во-первых, Алексей чувствовал свою вину за погром, а во-вторых, домой все равно не хотелось.

Потом произошел великий сброс денег. То есть все найденные по карманам деньги были сброшены в одну кучу, которая и была вручена хозяину, дабы он отправился за едой. Женька ушел, невнятно бормоча про отвратительную погоду и ленивых гостей.

Вдохновение пришло внезапно. Разыскав в прихожей свою сумку, Алексей вытащил из нее картонную папку, из папки — лист бумаги формата А4, карандаш и ластик и устроился за Женькиным столом.

Рассуждая о цветах, Алексей, тем не менее, пользовался ими редко. Живописи он предпочитал графику. Больше всего ему удавались ломкие, четкие линии, летящие росчерки и фантастическая подробность каждой работы.«Мастер мелочей» — так однажды назвал его Женька. Как раз тогда Алексей нарисовал дверь, обычную дверь в квартиру на обычной лестничной клетке, но со всеми подробностями — от звонка и глазка до каждой мельчайшей трещинки и полутени, даже до надписей, нацарапанных на стене около двери. Но была одна маленькая неожиданность, самая главная, которую не всегда замечали с первого раза — из-под двери пробивалась прямо на площадку цветущая трава.

Когда-то эту работу выпросил в подарок Женька, и теперь она висела над столом, за которым сидел Алексей.

Карандаш скользил по бумаге, нанося быстрые, почти незаметные штрихи, и медленно, но верно на белом листе оживал вчерашний жуткий мир чуть искаженных пропорций, тревожного шепота и осторожной опасности. Женькин двор был изображен в точности до мелочей, и искажения были настолько неуловимы и мимолетны, что сначала было очень сложно понять, что же рождает смутное ощущение страха и нереальности.

Как всегда, увлекшись работой, Алексей перестал замечать окружающую действительность. Женька давно уже вернулся из маГлазина, оценил ситуацию и ушел на кухню готовить еду.

Через некоторое время из сумки была извлечена баночка с тушью и набор перьев. Алексей всегда носил их с собой, уверяя, что«художник никогда не знает, где на него упадет вдохновение».

Однако закончить работу в один прием не удалось — через полтора часа Алексей почувствовал резь в глазах и понял, что нужно сделать перерыв.

— Урбан! — крикнул он в сторону кухни, с наслаждением потягиваясь. — У тебя чай есть?

— Кому Урбан, а кому Евгений Михайлович, — донеслось из кухни. — Чай есть, он не может не есть.

— Я тоже не могу!

— Нет, Январский, ты можешь! Ты должен мочь. У тебя просто нет иных вариантов.

— А ты за базар отвечаешь?

— За базар армяне отвечают. Расслабься, Январский.

Пожалев о пневматическом оружии, безвозвратно утерянном вчера, Алексей выскользнул из-за стола и двинулся на кухню, напевая шедевр из какого-то фильма про то, что«сколько я зарезал, сколько перерезал, сколько душ невинных загубил…» Его тело, порядком затекшее в процессе рисования, требовало немедленной и кровавой битвы.

А на столе остался лежать неоконченный рисунок — полутемный мир искаженных, пьянящих очертаний, безвозвратно оставшийся во«вчера».

——————————

[1] Перевод Н. Ванханен.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть I. Глава I.      ::      оглавление      ::      Часть I. Глава III. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites