главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть I. Глава IV.      ::      оглавление      ::      Часть I. Глава VI. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть первая. Житие Алексия, человека божия.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Коль в руки попал к ней — терпи и не плачь:
Вчерашняя жертва — отменный палач.
Рамон де Кампоамор[1]

…И снова, как вчера, боль раскалывала голову, и не было спасения. Пальцы свело судорогой, карандаш споткнулся на очередной линии и ткнулся в бумагу краями деревянной оправы, раскрошив ломкий язычок грифеля.

«Не могу… — шептали побелевшие распухшие губы. — Я не могу… ничего!..»

И тогда другой голос, насмешливый и злой, возникал в мозгу, перемалывая его жесткой усмешкой: «Теперь ты понял, как ломают таких, как ты? Понял?»

«…Одиночки погибают сами — ни в одном из миров просто не предусмотрены условия для их выживания. Подумай об этом.»

И снова, как вчера, — больно, слишком больно, просто невыносимо больно…

И — лица, лица, лица… Расплывающиеся в ухмылках, ржущие, сальные, тупые лица, исполненные самодовольства и осознания своей власти…

«Теперь ты понял, как ломают? Понял?»

Понял… Спасибо…

Ведь читал про такое в газетах, когда приходилось со скуки читать газеты, знал, что такое возможно, мог предполагать логически, но всегда был уверен, что пронесет, что именно с тобой никогда, ничего подобного…

А, собственно, почему?

Чем ты, Январский, отличаешься от основной серой массы, с которой такое, по твоим предположениям, могло произойти с большей вероятностью, чем с тобой? Ну, может, пару дней назад ты и отличался. Ты воображал себя этаким сверхчеловеком, вполне даже признанным гением, который может себе позволить презрение ко всему миру.

А теперь мир позволил себе презрение к тебе. Даже не презрение — больше. И теперь ты низвержен с высот, на которые себя вознес, теперь ты такая же инфузория, как большинство, нет, ты даже хуже, ты не смог остаться человеком, ты позволил им превратить себя… Во что? Ты помнишь, во что, Январский?

Ты помнишь?..

* * * * * *

…О том, что дела плохи, причем совершенно и безнадежно, он мог догадаться уже тогда, когда его втолкнули в серое и скучное помещение отделения милиции, причем не просто подтолкнули для ускорения, нет, вполне реально толкнули в спину, да так, что он едва успел скоординировать свой полет и приземлиться на стул, а не на пол.

— Поосторожнее, — вскинулся он, но человек, сидящий за столом, оборвал его буднично и казенно:

— Помолчи, — и обратился к двоим, вошедшим следом: — Где взяли?

— На улице. Время-то за полночь, ну, мы его тормознули и проверили. Без документов оказался. При задержании вел себя вызывающе.

— Да, нехорошо, — человек за столом обратил светло-серые, почти прозрачные глаза на Алексея. — Придется задержать до выяснения.

— Ради бога, — Алексей пожал плечами. — Позвоните мне домой…

— Может, ты нас учить будешь? Фамилия, имя?

— Январский Алексей…

Он хотел спросить, нужно ли им отчество, дата рождения и отпечатки пальцев, когда в кабинет вошел еще один человек, произнесший за его спиной удивленно:

— Январский?..

Алексей резко обернулся.

Это был тот самый бультерьер Вова, избранник невинно отвергнутой Леры, и его прищуренные пыльные глаза смотрели на Алексея очень пристально.

— Ты его знаешь? — спросил человек за столом.

— Как сказать… — Вова усмехнулся как-то странно, нехорошо, углами рта. — А я не помню, ты его потряси, он сам расскажет. Да и вообще, потряси его. Может, что и вытрясешь. Он мальчик подозрительный, дурь покуривает, да и вообще…

…Уже тогда он мог догадаться, что все будет плохо, безнадежно, бессмысленно плохо, и даже более чем, но он только беззвучно засмеялся. Он просто не сумел сориентироваться в ситуации и не понял еще, что все плохое, что происходило с ним в его жизни, на самом деле не стоило того, что должно было произойти..

— А вы не имеете права меня задерживать. Покажите мне протокол, назовите хотя бы причину!

Ему снова стало неестественно весело, как тогда, на чужой квартире, когда неистовый Колян вел его на лестничную площадку на разборки.

Человек за столом посмотрел на него сумрачно и глухо. За спиной кто-то усмехнулся отчетливо и с явным превосходством.

— Причину, говоришь… А ты пьяный был, парень. И сопротивление оказал. Вот тебя и взяли. Чтобы немного вразумить

— Пьяный? А кто это докажет? Где медицинское заключение?

Человек за столом обратил взгляд на тех, кто стоял за спиной, и это был удивительный взгляд-приказ, который был мгновенно и правильно понят, и на столе перед Алексеем тут же возникла початая водочная бутылка, заботливо закрытая пробкой.

— А медицинское заключение будет. Как пожелаешь.

В первое мгновение он не понял, зачем здесь эта бутылка, неужели они думают, что он будет с ними тут пить. А потом он уже ни о чем не думал, просто не мог думать. Все его чувства и ощущения заметались, как тараканы на зажженной газовой конфорке, застигнутые со всех сторон жгучим неопределимым ужасом, когда те, кто находился в казенной комнате, вдруг приблизились, скрутили ему руки, схватили за волосы, запрокинули его голову и сжимали челюсти до тех пор, пока он не раскрыл рот, в который тут же воткнулось горлышко бутылки, и жгучая жидкость хлынула в горло, пролилась по губам и подбородку на шею, под воротник свитера…

Бультерьер Вова не принимал в этом участия, как не принял участия во всем, что произошло после. Он стоял у стены и наблюдал за происходящим с таким знакомым интересом натуралиста.

* * * * * *

Ты помнишь, Январский?.

Оказывается, били тебя давно, Январский, ой, как непростительно давно тебя били… Не считая последнего твоего приключения с возлюбленным Лены-малолетки, так ведь это не битье, это так…

И совершенно напрасно затуманились в твоей памяти лучезарные школьные годы, когда местная братва регулярно пыталась тебе разъяснить, что такое индивидуальность и куда тебе следует ее засунуть, Январский

Это потом ты обозлился, научился драться и стал как-то сразу молодым и красивым, но это было уже совсем в другой школе, и ты постарался как можно скорее забыть, как тебя били, — и зря, потому что теперь-то ты понял, что это тебя просто воспитывали. А как бьют по-настоящему, так, что забываешь, что ты человек — венец творения и звучишь гордо, ты узнал только недавно, Январский

Линии ломались, линии не хотели ложиться на лист. Не было импульсов, которые могли бы передаться руке, чтобы она поплыла на стремительном потоке то ли фантазии, то ли подсознания, и не было ни одной мысли в голове, ни одной даже самой маленькой мысли, только страшные картинки последних дней, как кинофильм, который невозможно выключить и невыносимо смотреть…

* * * * * *

— …так ты бей по почкам, чтобы следов не осталось…

— …боишься, что он в милицию обратится?..

— …ха! Пусть обращается…

Сквозь свитер, который намотали ему на голову (очень мягкий свитер, черный, некогда любимый), слова доносились смутно, почти неразличимо, и очень трудно было дышать. Он уже и так хватал воздух открытым ртом, как рыба, в те короткие передышки, когда его не захлестывало тупой, рвущей внутренности болью.

От выпитой водки жгло в горле, и голова гудела стальным котлом по которому кто-то лупил железным прутом.

Первые минуты, когда его еще только притащили в эту камеру, он помнил, кто он и что он, и даже пытался как-то сопротивляться, но это продолжалось недолго. Очень скоро он понял, что такое боль. Она заставила его забыть о таком смешном понятии, как достоинство. Он уже не ощущал себя человеком. Он не ощущал себя никем…

— …он там хоть живой у вас?

Короткий толчок — вспышка боли в левом боку.

— … голос подает вроде. Живой, что ему сделается.

— … пусть его. Заебали уже эти детишки. Все у таких куплено-перекуплено, суки, он, поди, в университетах учится, а твой парень на завод пойдет вкалывать, потому что у тебя бабок не хватит за него платить…

Обжигающий холод бетонного пола, пульсирующие вспышки во всем теле, острая сталь браслетов на запястьях, вывернутые локти…

— … и ведь по губе мне попал, падла..

— … ну-ка распакуйте его, вдруг он перевоспитался…

Его грубо приподняли, вытряхнули из свитера, снова бросили на пол. Тусклая лампочка хлынула в глаза потоком ослепительного света.

— …что-то он херово как-то выглядит…

Кто-то из них приблизился, ткнул ботинком в грудь.

Кажется, в нем еще теплилась мысль, что необходимо подняться, встать, чтобы не копошиться вот так на полу, но это было невозможно… и очень больно…

Потом они сами его подняли, бросили на жесткие нары, и если бы он мог хоть что-то соображать, то заметил бы, что бультерьер Вова ушел, а все остальные смотрят, усмехаясь, с явным предвкушением новой забавы.

Вова вернулся довольно скоро. Алексей, едва поднявший тяжелую голову, узнал в предмете, принесенном Вовой, противогаз, только когда он бросил его одному из своих товарищей.

После чего Вова снова встал у стены, а тот, что раньше сидел за столом, подошел к Алексею, дернувшемуся слабо и безнадежно, и с профессиональной ловкостью натянул противогаз ему на голову.

Сквозь мутное стекло Алексей Январский увидел, как человек напротив него с удовольствием, исказившим его лицо, перегибает шланг…

* * * * * *

— Лешенька, иди кушать!

Он вздрогнул и до хруста сжал руки.

— Леша!

Она не войдет… Он был уверен, что она не войдет, потому что сегодня он снова привел в действие механизм старой лыжной палки, одним концом упирающейся в дверь, другим — в специально проделанную выемку в паркете, до этого заботливо прикрытую паласом.

Так уже было, только давно, еще в детстве. Мать тогда запрещала ему закрывать дверь в комнату, потому что хотела знать о нем все и видеть, что он делает: ведь она просто обязана… Тогда он придумал такую своеобразную защиту, а когда он уходил в школу, мать находила палку и прятала, а он возвращался и снова находил…

— Что такое, Нина? Что ты кричишь?

Голос отца… Значит, настало обеденное время, и отец вышел из своей комнаты, чтобы занять место за столом. Так хоть на полчаса в их квартире создавалась иллюзия дружной единой семьи

— Он опять не выходит. Сергей, если ты с ним поговоришь… С тех пор, как произошла та драка, он стал совершенно невыносим…

Та драка… Да, они били профессионально, так, чтобы не осталось следов, кроме разве тех, что на лице… И она увидела именно их, когда он пришел, а точнее, приполз домой…

— Леша, что это такое? Ты подрался? Я же говорила тебе, что твои ночные похождения не доведут тебя до добра! Надо немедленно обратиться в милицию!

— Нет! — он поднял на нее искаженное, пустое лицо. — Не надо…

— Как это не надо? Леша, они должны за это заплатить, понести наказание, так будет справедливо!

— Не смей этого делать!

Он почти кричал, потому что в его голове сквозь непереносимую пульсацию боли снова прозвучали слова:

— Ты можешь, конечно, написать заявление, давай, прямо сейчас… И, может быть, у тебя даже получится засадить меня и нас всех. Валерка говорила, что у тебя родоки богатые. Только ты подумай о том, что в этом случае тебе придется не раз и не два в подробностях рассказать обо всем, что здесь произошло. А у нас, знаешь ли, как-то нету центров этой самой… психологической реабилитации. Мы все, конечно, сядем, но и тебе потом будет хреново — на весь-то город прославиться… Известным станешь, прямо как Киркоров…

— Алексей… — голос отца раздался совсем рядом, отделенный только дверью. — Алексей, может, ты откроешь? Мы могли бы поговорить…

Могли бы… Еще несколько дней назад… Но не сегодня.

Сегодня — уже поздно.

— Алексей, что произошло?

Как тебе сказать, папа… Меня просто сломали.

Помнишь, бесконечно много лет назад, когда мне было лет десять, мы жгли костер у нас на даче, и ты ломал хворост и бросал его в огонь? Я помню это очень хорошо — ты о чем-то говорил мне тогда, и глаза у тебя были очень задумчивые, с улыбкой, и ты брал тонкие сухие прутики — по два или по три — и ломал их короткими четкими движениями, после чего бросал в огонь и снова брал, и снова ломал…

Вот и меня сломали так же, коротко и четко.

О чем ты говорил тогда, папа? Не помню… Ничего не помню.

— Алексей…

— Сергей, разберись со своим сыном, наконец!

— Ты предлагаешь ломать дверь? Я могу это сделать.

— Ничего подобного! Это нецивилизованно!

— Нина, я не вижу другого выхода.

— Найди! Найди другой выход! Я не позволю тебе ломать двери. В конце концов, ты мужчина или нет?

— Нина, не начинай, пожалуйста.

— Почему? Я имею право высказать свое мнение. Твой сын вырос хамом и циником, пока ты отсиживался в своей комнате.

— Дорогая, я вообще-то еще и работаю, если ты не заметила. Зарабатываю деньги.

— Огромное спасибо. А я, значит, развлекаюсь целыми днями, так?

— В конце концов, если я такой негодяй, то где же была ты? Ведь я точно так же могу сказать, что это твой сын вырос хамом и циником…

Потом, вспоминая все, что произошло тогда, Алексей Январский так и не смог понять, как возникло в его воспаленном мозгу стремительное решение уйти. Более того, он почти не помнил, как одевался, разве что врезалось в память, как он так и не смог прикоснуться к своему некогда любимому черному свитеру, который был на нем тогда, и пришлось надеть старый, серый, найденный в шкафу…

Собравшись, он лег на диван и пролежал так до позднего вечера, пока не затих телевизор — единственный источник голосов в их квартире вечерами. Это означало, что родители уснули — каждый в своей комнате. По мнению общественности, это была хорошая благополучная семья.

Тогда Алексей Январский поднялся, убрал лыжную палку, осторожно вышел из своей комнаты в прихожую, надел куртку и ботинки и вышел на лестницу, бесшумно закрыв за собой дверь.

Он не знал, куда он пойдет. Он просто не хотел оставаться дома.

На улице шел дождь.

* * * * * *

…А потом кто-то из них брызнул в шланг слезоточивым газом из баллончика. Алексея вырвало недавно выпитой водкой, и он едва не захлебнулся в рвотных массах.

Когда противогаз сняли, около лица оказалось треснутое зеркало.

Алексей хотел отвернуться, но они заставили его смотреть.

После этого он заплакал.

— …Ну что, хватит на сегодня?  — спросил Вова, но тот, кто раньше сидел за столом, ухмыльнулся какой-то особенной ухмылкой.

— Да нет, есть для него еще кое-что… Понравился он мне. Хорошенький больно… Был.

Вова пожал плечами и снова отошел к стене.

Алексей почти не помнил, как они подняли его с холодного пола, на который он сполз, когда задыхался, и бросили животом на нары. Он снова попытался дернуться, но уже больше по инерции, потому что на самом деле он не ощутил ничего, ни боли, ни унижения, даже когда почувствовал, что они снимали с него джинсы.

Унижение пришло гораздо позже, когда он смог хоть что-то осознать и понять.

Через полчаса Вова вывел его через черный ход и сказал, равнодушно глядя в сторону:

— Ты можешь, конечно, написать заявление, давай, прямо сейчас…

* * * * * *

Конечно, они должны были понести заслуженное наказание, но Алексей с ужасом думал о том, что Вова говорил правду. Об этом деле действительно услышит полгорода, а уж в Художке-то точно узнают все, и тогда… Вы были слишком запоминающейся личностью, Январский. При жизни.

Моросил дождь. Ветер шевелил ломкие голые ветки деревьев.

Было еще не так поздно, и дом мигал глазами освещенных окон, скрывающих весь разнообразный калейдоскоп норок, которые старательно вырывает себе странное животное под названием «человек». И Алексей отлично знал, что за каждом окном скрыта своя история, свои беды и проблемы, но когда ты стоишь под дождем, не зная, куда идти дальше, все эти окна кажутся воплощениями уюта и тепла, своего дома, маленькой укромной норки, где все устроено так, как хочешь ты и только ты, где можно лечь на диван и вытянуть ноги, растаять в безопасности и тепле и забыть, хоть на минуту, хоть на секунду забыть о мире за четырьмя стенами…

На остановку подошел поздний автобус, и Алексей вошел в полупустой салон, совершенно не задумываясь о том, куда поедет. Забравшись на самое дальнее сидение, он сжался и уставился в окно, ощущая недоуменные взгляды редких пассажиров на уровне физического воздействия. Его бросало от них в дрожь, потому что казалось, что они видят его насквозь и знают все до мельчайших деталей…

А потом удивленный и до боли знакомый голос произнес тихо:

— Алексей?

И он поднял голову и увидел Аню.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она удивленно.

— А ты?.. — хрипло спросил он, чтобы хоть что-то спросить.

На самом деле его совершенно не интересовало ни направление ее пути, ни она сама.

— С тобой все в порядке?

— Да, — ответил он и засмеялся, не удержавшись.

Смех получился сдавленным и страшным.

Минуту Аня просто смотрела на него, и ее спокойный взгляд был внимательным, как будто она пыталась определить его состояние каким-то своим внутренним рентгеном. Потом она сказала:

— Пойдем со мной

— Куда? К тебе?.. — он усмехнулся.

— Нет, у меня отец, ко мне нельзя. Мы пойдем к моим друзьям.

— Нет, — он помотал головой, с отвращением думая о необходимости общаться с людьми.

— Не бойся, они очень хорошие люди. Тебе там помогут.

Она взяла его за рукав куртки и вывела на следующей же остановке. Там он решительно освободился из ее рук и тяжело выдавил из себя

— Уходи… Уходи, пожалуйста…

— Алексей…

— Уходи. Ты уже не можешь помочь… Когда-то могла… То есть я думал, что могла… А теперь не можешь…

— Алексей…

— Уходи же! — закричал он. — Уходи же, сука, тварь, блядь, уходи!!!

Он знал, что после этого ушла бы любая, но Аня осталась, как будто его слова не коснулись ее, как будто она действительно просто не услышала их.

— Убирайся! — закричал он. — Мне никто не нужен, и ты мне не нужна, дрянь, убирайся!!!

Крик хлынул из его горла, как кровь, разорвав ту последнюю струну, на которой он еще держался все эти дни.

— Убирайся… — прошептал он, упал на скамейку, притаившуюся в остановочном комплексе, и заплакал, прижав к лицу онемевшие на ветру ладони.

Он не ощущал ее прикосновения, пока она не сжала его плечо достаточно ощутимо. Не понимая, что делает, он уткнулся лицом в ее куртку и понял, что все это время ему очень не хватало человека, в которого просто можно вот так уткнуться и ничего не говорить и не вспоминать…

Через несколько минут, когда затихли сдавленные всхлипывания и парень, прижавшийся лицом ей куда-то в область живота, перестал судорожно вздрагивать, Аня сказала:

— Пойдем.

Ее голос прозвучал неожиданно твердо, и он поднялся и пошел за ней, потому что у него не осталось уже сил сопротивляться и, может, еще потому, что в тот момент он очень захотел ей поверить.

И только минут через пятнадцать их молчаливого пути, когда она мягко, но решительно сжимала его руку, он заметил, что дождь уже не идет…

——————————

[1] Перевод С. Гончаренко

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть I. Глава IV.      ::      оглавление      ::      Часть I. Глава VI. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites