главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть I. Глава V.      ::      оглавление      ::      Часть I. Послесловие. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть первая. Житие Алексия, человека божия.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


… Расскажите,
Разносчики сказок,
Расскажите мне просто сон,
Не мираж, не заклятье — сон,
не прошу я волшебных марев.
Расскажите мне просто хороший сон —
без сетей,
без цепей…
без кошмаров…
Леон Фелипе [1]

…Небо было голубым, ослепительно голубым.

Наконец-то белесая пелена, затягивающая небо все эти недели, растворилась в никуда, и потрясающе чистая голубизна накрыла мир покоем и счастьем.

— Не выпади в окно, Январский, — усмехнулась Елена Тальникова, и Алексей засмеялся, вынырнув из бездны, в которой плавал, высунувшись из окна почти по пояс.

Обернувшись, он встретился взглядом с Еленой и улыбнулся, подумав, что как-то не замечал раньше, какая же она красивая… Он вообще много чего раньше не замечал, и это было вполне закономерно: ведь истинное зрение открылось ему только недавно, и никто не знает об этом, никто… кроме самой прекрасной девушки на земле, той, что замерла на подиуме и вроде бы не смотрит на него, но он-то знает, что каждый ее вздох, каждая улыбка принадлежит ему…

— Слушай, Январский, что-то ты сегодня какой-то веселый, — с легким удивлением произнес Паша. — Ты ничего не курил с утречка?

— Не бойся, это временно, — мурлыкнула Елена. — Он еще Антонину не видел.

— Да, Январский, не появляться здесь целую неделю — это ты опрометчиво придумал.

— Может, он болел… — предположила Инга.

— Он все время болеет, — немедленно отреагировала Елена. — Только справок ему не дают. Не напасутся.

— Антонина тебя поминала, — вздохнул Юра Лаврентьев. — Не единожды. Чего ты теперь делать будешь?

Боже, подумал Алексей, боже, почему же я никогда не обращал внимания на то, какие они все на самом деле хорошие, почему я старался сказать им что-то злое, как-то обидеть… Я был идиотом, безусловным и окончательным.

А теперь, когда я увидел их такими, какие они есть на самом деле, мне жаль их, потому что они думают о каких-то глупых бесполезных вещах и понятия не имеют, как замечательно жить, когда мир вокруг тебя полон любви и ты ощущаешь ее, как прикосновение теплых солнечных лучей к обнаженной коже…

В это время дверь отворилась и в мастерскую вошла Антонина Владимировна, красивая и статная, в элегантном светло-голубом платье.

— Январский? — ее выщипанные в ниточку брови удивленно приподнялись. — Как это вы удосужились осчастливить нас своим присутствием?

— Здравствуйте, Антонина Владимировна, — улыбнулся он. — Рад вас видеть.

— Даже так? Тогда, может быть, вы будете так же рады представить мне документ, оправдывающий ваше недельное отсутствие? У вас есть справка, Январский?

— Нет, — ответил он, продолжая улыбаться, потому что ему действительно было хорошо — впервые за много дней.

— Что ж, тогда вам придется написать объяснительную, а после я буду вынуждена поставить вопрос о вашем отчислении за прогулы. Вы перешли все границы, молодой человек. Талант, конечно, может оправдать многое, но вы не настолько талантливы, чтобы мы терпели ваши выходки, ваше откровенное неуважение, и…

Она запнулась, забыв все гневные слова, которые хотела ему сказать, потому что он как-то просветленно улыбался, глядя на нее. По ее мнению, настоящий Январский не мог так улыбаться. Поэтому она решила, что над ней по обыкновению издеваются.

— Вы можете улыбаться сколько угодно, Январский, — вскинувшись, проговорила она. — Вам это все равно не поможет.

Когда она ушла, Алексей снова отвернулся к окну, не замечая того, что вся группа смотрит на него и никто даже не думает рисовать.

Паша удивленно-вопросительно взглянул на Елену. Она только пожала плечами.

А еще Инга Яшкова не отрывала от Алексея своих монгольских глаз, в глубине которых таяло непонимание.

Но Алексей не смотрел вокруг, также как и не думал об Антонине. Ее слова, ее обида, а также обещанные репрессии не задели его, пройдя мимо, потому что все это было просто ничтожно перед огромным, светлым и потрясающе добрым миром, который принял Алексея совсем недавно.

Принял, хотя Алексей с самого начала пытался отвергнуть его…

* * * * * *

— Это здесь, — Аня остановилась и обернулась к Алексею. — Все будет хорошо.

Они пришли почти на другой конец города, окраину, застроенную откровенными бараками и старыми, как Галактика, блочными пятиэтажками, мало отличавшимися от тех же бараков. Созерцание такой архитектуры не добавило Алексею хорошего настроения, тем более что созерцать что-либо было проблематично: освещение в этом районе, видимо, считалось ненужным излишеством.

Но Аня была знакома с местными достопримечательностями. Уверенно найдя нужную тропинку, по которой можно было идти, не проваливаясь в грязь по щиколотку, она вывела Алексея к одному из таких вот нелицеприятных домов, оказавшимся, при ближайшем рассмотрении, одиннадцатиэтажным, что, видимо, было здесь редкостью. Рядом с одиннадцатиэтажкой возвышалось страшным остовом недостроенное когда-то блочное здание с пустыми глазницами дверных и оконных проемов.

В подъезде было темно. Аня уверенно направилась к лифту, который отвез ее и Алексея на последний одиннадцатый этаж. Там Аня подошла к совершенно неприступной на вид железной двери и позвонила определенным, видимо, условным ритмом.

Через несколько секунд послышались шаги, дверь открылась, и перед Аней и Алексеем появился невысокий мальчик лет, наверно, шестнадцати, если не меньше, с длинными светлыми волосами, одетый в потрепанные джинсы и тельняшку.

Когда они вошли в квартиру, Аня негромко произнесла:

— Скажи Игорю.

Мальчик кивнул и ушел.

В прихожей горел свет, и Алексей разглядел темные обои, стилизованные под стену старинного замка с вьющейся по ней вязью дикого винограда, правда, уже порядком потрепанные. На вешалке висели чьи-то вещи. Дальше прихожая переходила в коридор, оканчивающийся дверью, за которую ушел светловолосый мальчик. Из-за двери падала на пол полоска света и слышались неразборчивые голоса.

Сняв ботинки и куртку, Аня обернулась к Алексею. Он все еще стоял неподвижно, привалившись плечом к стене.

— Ну что же ты? — Аня прикоснулась к его плечу. — Раздевайся.

Он механически развязывал шнурки на ботинках, и маленькие Анины руки с нежной ловкостью помогали ему избавиться от куртки, когда дверь в конце коридора раскрылась и в светлом прямоугольнике проема появилась невысокая коренастая фигура человека, одетого в длинный серый свитер и светло-синие джинсы. Когда человек подошел ближе, Алексей разглядел, что ему лет около тридцати, может, чуть больше, у него темные волосы, собранные в «хвост», и широкое внимательное лицо, украшенное легкой небритостью и очками.

Приблизившись, тот, кого называли Игорем, внимательно посмотрел на Алексея.

— Я про него говорила… — сказала между тем Аня.

— Я понял, — отозвался Игорь. — Иди к нашим.

Аня сжала напоследок руку Алексея и ушла в ту самую комнату в конце коридора.

— Пойдем, — Игорь сделал приглашающий жест в сторону ближайшей двери направо. Вообще, судя по количеству дверей, эта квартира насчитывала около четырех комнат.

— Ну, так что… — произнес Игорь, садясь на узкий, жалобно скрипнувший диванчик и жестом приглашая Алексея сесть рядом. — Давай для начала познакомимся. Меня зовут Игорь, а тебя, насколько я помню, Алексей. Аня кое-что о тебе говорила.

Алексей неловко усмехнулся, зябко передернув плечами. Он постарался сесть так, чтобы находиться подальше от этого Игоря.

Комната оказалась небольшой. В ней почти не было мебели, только диван и журнальный столик перед ним. На столике одиноко притаилась настольная лампа — единственный источник бледного света.

С первых минут этого разговора, положившего начало всему, что произошло потом, человек по имени Игорь сделал то, за что Алексей сразу почувствовал к нему некоторую благодарность, — он развернул лампу в свою сторону, оставив Алексею спасительную полутьму и позволив разглядеть себя самого до самой тонкой полутени.

Алексей разглядел. Он старался не смотреть в глаза этому человеку и поэтому больше всего запомнил руки, свободно сцепленные на коленях. Музыкальные руки с длинными нервными пальцами.

— Итак, — снова заговорил Игорь, — насколько я понял, у тебя что-то произошло.

— С чего вы взяли? — ощетинился Алексей.

— Это видно, — мягко улыбнулся Игорь. — У нас очень тесное… сообщество, и мы крайне настороженно относимся к новым людям. Но если ты захочешь, то мы сможем… кое-что для тебя сделать.

— Правда?

— А ты считаешь, что тебе невозможно помочь?

Алексей криво, болезненно усмехнулся:

— Разве что частичная амнезия…

— А вот тут ты ошибаешься, Алексей. Частичная амнезия тебе не поможет.

— Почему же?

Он был совершенно прав, этот Игорь, но Алексей не мог, не хотел этого признавать. Совершенно незнакомый, предлагающий черт знает что… Он просто не имел права знать и понимать Алексея лучше, чем кто-либо.

— Я вижу тебя впервые, — между тем заговорил Игорь. — Но уже могу сказать, что если тебе и поможет потеря памяти, то уж никак не частичная. С тобой что-то произошло, да. Но не вчера и не позавчера. Твоя беда — это твое одиночество. Тебя не понимают в семье и на учебе, у тебя нет девушки, которая могла бы тебе помочь, и таких друзей, которые принимали бы тебя от и до… Поправь меня, если я не прав.

Он замолчал, и Алексей с кривой усмешкой едва выдавил из себя:

— Да нет… Все верно.

Внезапно ему стало очень тоскливо, так, как не было еще никогда в жизни. Конечно, то, что говорил сейчас этот незнакомый человек, было известно Алексею и раньше, но никогда он не говорил и не думал об этом так отчетливо, предпочитая размытые, неопределенные ощущения. Думать об этом не хотелось, и присутствие Игоря стало тягостным, как бывает тягостна близость малознакомого человека, который знает о тебе гораздо больше, чем бы ты хотел.

— Что вам надо? — устало спросил Алексей.

Ему хотелось поскорее покончить с этим разговором.

— Помочь тебе, — просто ответил Игорь.

— Хорошо, — Алексей пересилил себя и посмотрел ему прямо в глаза. — Но меня интересует техническая сторона процесса. Проще говоря, как именно вы собираетесь мне помогать?

— У тебя интонации человека, которого к чему-то принуждают, — беззлобно усмехнулся Игорь и развел руками. — В принципе, ты можешь хоть сейчас развернуться и уйти — никто тебя за это не убьет. Разве что ты убьешь сам себя, но это твое личное дело. Читал Гумилева? «Но молчи: несомненное право Самому выбирать свою смерть». Вот и все, — он помолчал немного, после чего сказал совершенно не изменившимся тоном: — Только мне кажется, Алексей Январский, что больше никто тебе не поможет, потому что не будет и пытаться.

Некоторое время оба молчали.

— Что я должен сделать? — спросил Алексей, наконец.

По правде говоря, ему уже не хотелось уходить из этого дома. Здесь было как минимум тепло. И еще здесь была Аня.

И еще…

Как ни печально это звучало, но это место действительно было единственным, где ему пообещали помочь. Этот хиппи-переросток с интеллигентным налетом был совершенно прав — Алексею просто некуда было идти.

Разве что Женька… Он уже думал об этом и понял, что пошел бы к Женьке с чем угодно, только не с тем, что произошло.

— Бесплатно ничего не бывает, — усмехнувшись, объяснил Алексей вопросительному взгляду поверх очков. — Вы хотите мне помочь, но за что? Что потребуется от меня?

— Ты не поверишь, но ничего, — Игорь снова развел руками. — Тебе нужно будет кое-что сделать разве что только для того, чтобы помочь себе.

— И что же?

— Всего один укол.

Это прозвучало настолько неожиданно, что Алексею стало смешно.

Укол! Всего укол, и только! А он-то вообразил, что попал в какую-то секту! Это было бы, как минимум, интересно и, возможно, отвлекло бы от нелицеприятных воспоминаний. А тут — всего лишь банальные наркоманы! Хотя не такие уж и банальные… Вон как накрутили вокруг этого… Квартирка приличная, агитация…

Он сам не заметил, как его смех перешел во всхлипывания, а когда заметил — замолчал, резко, как будто в его горле перекрылся какой-то внутренний кран.

Игорь терпеливо переждал эту истерику, после чего заговорил:

— Мне кажется, ты не совсем правильно меня понял…

— А что тут понимать? — Алексей вымученно усмехнулся. — Все ясно… И давно это с Аней?

— Недавно, — спокойно ответил Игорь. — Хотя все в мире относительно.

— Ну и с чем у вас укольчики? Героин?

Неожиданно Игорь улыбнулся:

— Вот видишь, я тебе уже помог. По крайней мере, теперь тебе не все равно, что с тобой будет. А с чем укольчики… Боюсь, название этого вещества тебе ни о чем не скажет. И я не думаю, что его можно отнести в разряд наркотиков. Я предлагаю тебе попробовать один раз. Не понравится — дело твое. Больше ты сюда не придешь. Уверяю тебя, с одного укола тебе ничего плохого не сделается

— Есть такие вещества, которые вызывают привыкание с первого раза, это общеизвестно.

— Не знаю, поверишь ты мне или нет, но то вещество, которое я предлагаю тебе употребить, не вызывает привыкания даже с третьего раза. Конечно, если подсесть на него, то безусловно появится что-то похожее на зависимость, но так будет и с какой-нибудь марихуаной, если жить только на ней. Ты же сам знаешь, когда необходимо остановиться.

Алексей внимательно взглянул на Игоря — тот смотрел открыто, и в его взгляде не было пронзительной пристальности и холодного расчета. Простые глаза человека, которому нечего скрывать.

— На это трудно решиться, я знаю, — сказал Игорь. — Но это твоя жизнь, и решать тебе. Сейчас я позову Аню и уйду. Вы с ней поговорите, и если ты решишься принять нашу помощь, то Аня приведет тебя куда надо.

— А если нет?

— Надеюсь, ты помнишь, где выход? Никто не будет тебя преследовать, это глупо. Просто пойдешь своей дорогой. Тебя даже проводят, чтобы ты не заблудился — район здесь еще тот. Ну, ладно, решай.

Игорь поднялся и вышел, такой же спокойный и доброжелательный, каким вошел. Странно, но Алексей ощутил что-то вроде симпатии к этому человеку. По крайней мере, он не пытался читать мораль и не лез в душу.

Неслышно вошла Аня, села рядом, помедлила несколько секунд, после чего осторожно взяла Алексея за руку.

И это мягкое прикосновение подействовало на него так же, как когда-то (очень давно) ее спокойная улыбка и способность идти мимо.

Как танец на перилах моста.

— Это совершенно безопасно, — негромко заговорила Аня, в то время как все его существо умирало и рождалось заново под ласковое, успокаивающее поглаживание ее пальцев. — Игорь очень хороший, ты ему поверь, он и правда не сделает ничего плохого…

Он верил. В какой-то момент ему стало все равно, что и кто с ним сделает — какая разница, ведь хуже уже не будет. Он был согласен на все, только бы подольше оставаться здесь, в этой спокойной мирной комнате…

— Алексей…

— Да?

— Ты… что-то решил?

— Да.

— И что?

— Да.

Мне все равно, бездумно, потрясающе все равно, лишь бы ты была рядом, кто же виноват, что ты одна можешь успокоить меня… К тому же я хочу забыть. Больше всего на свете я хочу забыть.

В комнате в конце коридора не оказалось мебели, зато мягкий ковер покрывал пол, а стены украшало множество странных картин — невообразимая мешанина из цветов, оттенков, бабочек и лиц. Мягкая неуловимая мелодия негромко стелилась сквозь динамики магнитофона. Ковер был цвета охры, обои — тоже.

Шесть человек, находящихся в комнате, обернулись на Алексея и Аню.

— Вот и хорошо, — спокойно сказал Игорь, и светловолосый мальчик, тот, что открыл дверь, а теперь сидел на полу рядом с Игорем, улыбнулся беззащитно и светло.

Остальных Алексей не знал — трое парней и одна девчонка с одинаковым выражением умиротворенной доброжелательности на лицах.

— Ну что ж… Проходите, — Игорь сделал приглашающий жест.

Аня взяла Алексея за руку и усадила рядом с собой на пол.

— Приходилось когда-нибудь делать себе инъекцию? — спросил Игорь.

Алексей отрицательно покачал головой. Ему было страшно.

Всего один раз… Хуже уже не будет.

— Тогда лучше пусть ребята сделают. Энни, Тишь, помогите ему.

Одна из девчонок, которую Алексей принял за парня из-за короткой, неровной стрижки, с отсутствующе-приветливой улыбкой, придвинулась к Алексею, и только тогда он увидел в ее руке маленький шприц. Он еще успел подумать, что у них, оказывается, все готово, они знали, что он согласится, и на какой-то момент решимость изменила ему. Он дернулся, беспомощно, как тогда…

— Все будет хорошо… — успокаивающе прошептала Аня.

Ее ловкие маленькие руки уже закатали рукав его свитера, а он все еще не мог оторвать взгляда от иглы, тоненькой, как леска, и почти не чувствовал судороги, сводящей мышцу.

— Алексей, посмотри на меня, — сказал Игорь, и вроде бы ничего не изменилось в его голосе, лишь появился один оттенок, властная нота спокойного приказа, которому Алексей подчинился беспрекословно и сразу.

Когда игла исчезла из поля зрения и остался только спокойный взгляд, стало легче. Судорога отпустила.

Жгут туго перетянул руку выше локтя.

— Сожми пальцы… — прошептала Аня, и Алексей подчинился.

Игла вошла в вену в тот момент, когда он понял, что это именно Аню назвали странным именем Энни…

* * * * * *

— Так, посмотрим…

Махаон вгляделся в лист, закрепленный на мольберте Индейца Джо.

— Неплохо, совсем неплохо, только вот здесь вы не совсем правы в выборе цвета… Посмотрите…

Махаон схватил кисточку и стал делать быстрые наброски. Индеец Джо честно старался сосредоточиться, и это удавалось ему с переменным успехом. Вчера в местном рок-клубе состоялся какой-то сейшен, и по лицу несчастного Индейца было отчетливо видно, сколько он там выпил, что с чем мешал и как он проклинает теперь этот момент.

Инга Яшкова отчаянно кусала губы. У нее ничего не получалось, и она отлично это знала. Она вообще держалась на плаву только благодаря своей старательности и усидчивости, но никак не способностям.

Елена Тальникова восседала на высоком стуле, и ей было на все плевать.

Алексей Январский ничего этого не видел. Он был занят.

Никогда за всю свою жизнь он не испытывал такого необыкновенного подъема. Линии ложились на лист как бы сами по себе, и лицо Ани проступало на бумаге красками и солнечным светом.

Он не заметил, как Махаон подошел сзади и долго и тревожно смотрел на его работу. Остановившись, чтобы сделать передышку, Алексей услышал, как тот произнес:

— Странно…

— Плохо? — удивленно спросил Алексей.

— Да нет, хорошо… Но это не вы, Январский.

— Как это не я?

— Очень просто. Это не ваш стиль.

Конечно, подумал Алексей, стиль должен был измениться, ведь изменился мир вокруг, изменился я… И это хорошо, это очень хорошо, просто отлично…

— Работайте дальше, — пожелал Махаон, сосредоточенно теребя свою бороду. — Там разберемся, что вы хотите сказать.

Алексей отлично знал, что он хочет. Он должен был сказать… показать всем, как прекрасна Аня и как сильно он ее любит, как хорошо то, что она открыла ему…

Аня возвышалась на подиуме, и ее лицо, повернутое к Алексею в три четверти, мягко озарялось утренним светом и полуотсутствующей, мягкой улыбкой.

* * * * * *

…Когда спокойствие накрыло Алексея, он медленно лег на ковер, как в траву. Игорь, сидящий по-турецки перед камином, что-то говорил, сопровождая свои слова неторопливой жестикуляцией, ребята слушали его. Алексей тоже честно пытался слушать, но не мог сосредоточиться — таким новым и необычным стало для него состояние прозрачной отрешенности от всего страшного, будничного, серого и грязного, что металось, пенилось и кипело за стенами обыкновенного дома на окраине.

Теплая волна подхватила его и легко понесла в далекую светлую даль, озаренную музыкой.

Потом появился Игорь.

— Алексей, ты не хочешь рассказать мне о том, что с тобой произошло? Никто, кроме меня, этого не узнает, обещаю тебе. Просто ты должен сбросить с себя весь ужас, как бы смыть грязь, которая на тебя налипла, в том мире. Тебе все еще больно?

Алексей привычно прислушался к своим ощущениям и понял, что боли не испытывает. Воспоминания о произошедшем в отделении милиции стали далекими, подернутыми лиловой дымкой. Думать об этом было все еще неприятно, но ведь у каждого в жизни есть моменты, о которых неприятно вспоминать, чего уж тут…

Игорь увел его в одну из комнат, полупустую, с большим мягким диваном посередине, и там Алексей рассказал ему все, причем действительно все — о том, что было с ним в милиции, о своем доме, о матери, об отце, Женьке, Лере, Махаоне… Обо всем, что успела вместить его жизнь. Этого оказалось немного, и только теперь Алексей понял, насколько же все это не имело значения тогда и уж тем более не имеет значения теперь.

— Все в порядке? — спросил Игорь.

Алексей только улыбнулся в ответ.

А потом Игорь ушел, и пришла Аня.

Алексей не мог сказать, была она опытна как женщина или нет, хотя раньше всегда отмечал такие моменты. Но то, что было раньше…

Неправильно. Глупо. Грязно. Раньше он не любил.

Не мог.

Не умел.

Это было как откровение, как сон, как взлет, падение и снова взлет — на миллиметр от земли.

Это было счастье, какого он не мог себе представить.

Это было в  д  о  х  н  о  в  е  н  и  е.

* * * * * *

Вернувшись домой, Алексей почувствовал необыкновенное вдохновение и, едва раздевшись, бросился в свою комнату.

Как он мог все это время совершенно откровенно думать, что чего-то стоит как художник? Да, он писал, писал много и больно, но теперь свои собственные рисунки, извлеченные из ящика стола, показались на удивление злыми и резкими. И еще в них явно не хватало красок.

Как он мог жить в этом черно-белом мире росчерков и острых линий?

А теперь надо было рисовать — причем чем больше, тем лучше, потому что все заново, все — с нуля: ведь до вчерашнего дня не было ничего, что могло бы стоить внимания…

Он рисовал почти без перерыва до вечера, и никогда еще он не ощущал в себе столько энергии и никогда его рука не была такой легкой, а мысли — такими ясными.

Все прошло незадолго до прихода с работы матери. Отец всегда возвращался позже.

Черное утомление тяжело упало на плечи, и колючим отвращением и болью вновь проснулись в памяти уснувшие вчера воспоминания.

Игорь сказал правду — никаких физических признаков привыкания к неизвестному веществу Алексей не ощущал. Но то, что он чувствовал теперь, оказалось в несколько раз сильнее, чем до посещения дома на окраине.

Едва добравшись до постели и упав на нее, Алексей понял, что ему тяжело дышать — как тогда, когда ему на голову намотали его же свитер…

«— … Январский, дай рубль. Неужели жалко?

— Лучше дай, а то будет больно, козел. Чмо ходячее.

— Если сейчас не дашь — в дыню получишь. А завтра два принесешь…»

Кажется, это была школа, начальные классы. И, кажется, он отдал им тогда рубль, потому что боялся, что его будут бить. Это потом он перестал бояться… На какое-то время. Как выяснилось на проверку, очень небольшое время.

«Я просто тащусь от тебя, Январский. Кажется, ты готов сделать все, чтобы возбудить к себе неприязнь.»

Это Женька. Умный Женька… Очень умный.

Он всегда старался не возбуждать к себе неприязнь, даже у тех, кого не любил. Женька был психолог по призванию и дипломат по натуре.

«— Зато у тебя, кажется, кое-что окрепло.

— Как это неизящно!

— Да, вот такие мы неизящные. Куда нам до вас…

— Вот именно.

— Сука ты, Январский…

— Я тоже тебя люблю, моя радость.»

Вот и все твои отношения с миром, Январский. Кто тебя любил? Кому ты был нужен?

Может быть, Лере.

А ведь она не хотела с тобой расставаться, помнишь? И ей было очень больно, когда ты спокойно бросал ей в лицо свое драгоценное мнение о том, кем ты считал ее и кем себя. Она даже плакала. Возможно, она любила тебя.

Но ты всегда дорожил только своей любовью, если таковая с тобой вообще приключалась.

«— Январский, тебя вообще хоть когда-нибудь интересовало, где я и что делаю?.. И тебе никогда не приходило в голову, что я… что я могу… что-то чувствовать? Ты вообще воспринимал меня больше, чем то, что ты можешь трахать и рисовать, рисовать и трахать?..»

За окном снова пошел дождь, и в его негромком шелесте слились голоса и лица, среди которых почти не было тех, что по-настоящему любили бы Алексея Январского или хотя бы не желали ему зла.

«… Ты что-то слишком много понтуешься, Январский.»

«… Ты слишком открыто плюешь на законы, по которым живет человечество. Мир больше и сильнее, чем ты, Январский… Ты сказал — ненависть до головной боли. Только вот людям от твоей ненависти не тепло и не холодно. Это война на твоей территории, Январский, и от нее страдает только эта самая территория, то есть ты сам. Это называется саморазрушением… Одиночки погибают сами — ни в одном из миров просто не предусмотрены условия для их выживания. Подумай об этом…»

«— …так ты бей по почкам, чтобы следов не осталось…

— …боишься, что он в милицию обратится?..

— …ха! Пусть обращается…»

«— … Нина, не начинай, пожалуйста.

— Почему? Я имею право высказать свое мнение. Твой сын вырос хамом и циником, пока ты отсиживался в своей комнате

— Дорогая, я вообще-то еще и работаю, если ты не заметила. Зарабатываю деньги.

— Огромное спасибо. А я, значит, развлекаюсь целыми днями, так?

— В конце концов, если я такой негодяй, то где же была ты? Ведь я точно так же могу сказать, что это твой сын вырос хамом и циником…»

«— …Ну что, хватит на сегодня?

— Да нет, есть для него еще кое-что… Понравился он мне. Хорошенький больно… Был…»

«…Я тебя ненавижу, Январский…»

Он снова находился в серой комнате с казенной мебелью и казенными лицами, его снова бросали лицом на поверхность нар, одним резким и точным движением пресекая все его слабые попытки сопротивляться.

Кажется, ты когда-то считал себя этаким сверхчеловеком, самым лучшим и разумным? Трудно быть сверхчеловеком, когда три здоровых представителя серой презираемой массы стаскивают с тебя штаны, чтобы эмпирическим, так сказать, путем продемонстрировать тебе, что и куда вставляют таким вот зарвавшимся индивидуумам, перечитавшимся Ницше.

Он не помнил, как вскочил, кое-как оделся и выбежал из квартиры. Он больше не мог этого выносить.

А может, и смог бы, если бы не знал один очень простой способ, не требующий с его стороны почти никаких усилий.

В конце концов, Игорь не соврал.

Значит, привыкания не будет.

И можно попробовать еще один раз.

Потом в любой момент можно будет остановиться, надо только подождать, пройдет время, плохое забудется…

Это как таблетки, которые помогают, когда ты болен. А потом ты поправляешься и уже можешь обойтись без них.

Но сейчас пока нельзя…

Слишком тяжело.

Слишком больно.

В спешке он не взял зонт и, добравшись до дома, где жила Аня, естественно, вымок до нитки. Обычно он старался лишний раз не попадать под то, что имеет обыкновение падать с загазованных небес, и поэтому прикосновение мокрой одежды к телу и ощущение капель на лице только усугубили ситуацию.

На звонок вышла невысокая бесцветная женщина, изувеченная ситцевым застиранным халатиком неопределенных очертаний

— Мне Аню, — выдохнул Алексей, понимая, что выглядит более чем непрезентабельно. На месте этой женщины он спустил бы себя с лестницы.

Но женщина взглянула как-то заранее перепуганно и ушла в душные недра квартиры.

— Кто там?.. — донесся оттуда пьяный рев. — Что за сука?.. Анька, шлюха подзаборная… к тебе? Хахали к тебе?.. Уже домой водишь?..

До Алексея донеслось невнятное бормотание. Видимо, ушедшая женщина старалась как-то увещевать разгулявшегося главу семьи.

Через несколько секунд появилась Аня.

Он так и не смог ничего сказать, только уткнулся лицом в штукатурку на стене, не в силах подобрать слова.

Но Аня все поняла.

— Давно? — спросила она.

— Не знаю… — ответил он. — Может, около часа…

— Надо идти?

— Да…

— Хорошо, подожди минуту.

Она убежала, и ее торопливые сборы сопровождались хриплыми выкриками ее отца, делавшего однотипные предположения на тему, куда пойдет Аня на ночь глядя и чем именно будет там заниматься. Когда Аня появилась на лестнице, ничто в ее облике не говорило о том, что эти выкрики предназначались ей.

На этот раз добирались на автобусе. Оказавшись снова возле железной двери, Алексей почувствовал себя более чем странно. Как будто он возвращался домой.

Дверь открыл все тот же светловолосый мальчик (кажется, его называли Мышонком), но на этот раз он не удивился, а даже, скорее, обрадовался, кивнув Алексею, как старому знакомому.

Раздевшись в прихожей, они сразу прошли в комнату в конце коридора

Игорь поднялся им навстречу.

— Эта штука точно не вызывает привыкания?.. — пробормотал Алексей, чувствуя себя более чем неловко.

— Я же тебе говорил, — Игорь пожал плечами. — Но если ты не веришь мне, то спроси у Ани. Все они, — он обвел рукой ребят, тех же, что и тогда, сидящих у камина и смотрящих на все с доброжелательным интересом, — все они могут бросить это в любой момент. Просто не хотят. Никого из них не тащили сюда силой. Давай присядем.

Ребята пододвинулись, уступая ему место. Аня села рядом, взяла за руку.

— Сегодня ты сделаешь это сам? — спросил Игорь.

Алексей покачал головой:

— Нет, не смогу… С детства ненавижу иглы… Боюсь… Мать рассказывала — укол поставить было проблемой…

Он никому и никогда до этого не признавался в этом страхе, и никто не знал, как мучительны для Январского все эти прививки, уколы и анализы крови.

— А твои родители тебя не потеряют? — обеспокоился Игорь. — А то мало ли… Ты сам понимаешь, что нам не нужны лишние контакты с милицией. Люди они примитивные, оттенки им недоступны.

— Меня никогда не теряют.

…Ему снова помогла та девочка, которую звали Тишь. Он только отвернулся, чтобы не видеть тонкой черты иглы, плавно входящей в голубую жилку на локтевом сгибе.

Через несколько минут спокойствие вернулось к нему, и он, расслабившись, откинулся на ковер и засмеялся

А Игорь сидел напротив и говорил о том, что теперь он, Алексей Январский, может приходить сюда каждый вечер, только придется приносить немного денег.

Алексей кивал, он был согласен на все, чтобы только приходить сюда и снова становиться счастливым, чтобы снова ощущать такой легкой свою руку и таким свободным свое сердце…

Он никогда не знал (разве что давно, в детстве), как это на самом деле прекрасно — любить мир.

Особенно когда мир отвечает тебе тем же.

——————————

[1] Перевод А. Гелескула

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть I. Глава V.      ::      оглавление      ::      Часть I. Послесловие. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites