главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть I. Послесловие.      ::      оглавление      ::      Часть II. Глава II. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть вторая. И шестикрылый Серафим….


И видел я, как травы шли на приступ,
и бросил им ягненка — и ягненок
заплакал на зубах у стрелолиста.
 
И, не меняя цвета,
отары туч лениво наблюдали
единоборство камня и рассвета.
 
А травы шли. Все ближе и все ближе.
Любовь моя, они вспороли небо
и, как ножи, царапают по крыше.
Федерико Гарсиа Лорка

ГЛАВА ПЕРВАЯ


Клонит в сон.
А наяву —
город,
тихий городишко,
двадцать лет я здесь живу…
Дамасо Алонсо [1]

Выходя из автобуса, студентка третьего курса филологического факультета Серафима Аверина столкнулась с незнакомым молодым человеком довольно смазливой, но какой-то неопрятной наружности. То есть, если быть точнее, это незнакомый молодой человек столкнулся с Серафимой, причем сделал это на совесть. Капитально.

— Смотри куда лезешь, козел! — немедленно отреагировала студентка третьего курса филологического факультета.

Просто у Серафимы Авериной было отвратительное настроение. К тому же она терпеть не могла все неопрятное.

Приготовившись выдать ответное хамство на ответное хамство, Серафима несколько удивилась, когда молодой человек одарил ее просветленной улыбкой, доброжелательной до идиотизма, обнажив желтоватые зубы, по которым не плакала, а просто ревмя ревела зубная щетка, после чего вошел в автобус и поехал своей дорогой, радуясь солнышку и небушку.

Кстати говоря, солнышко было бледное, да и небушко оставляло желать лучшего. По крайней мере, так все это виделось Серафиме, которая училась не просто на филологическом факультете, а еще и на отделении журналистики и теперь направляла стопы тридцать седьмого с половиной размера в сторону редакции молодежной газеты «Мост».

…Если бы у студентки третьего курса Серафимы Авериной спросили, с чего все началось, она вряд ли назвала бы эту встречу, хотя грязный желтозубый мальчик еще минут пять занимал ее мысли, прежде чем она забыла о нем и перестала морщиться от отвращения, снова переживая это случайное, чужое и крайне неприятное соприкосновение.

Шагая по апрельской улице, Серафима Аверина предвкушала разговор с редактором упомянутой газеты.

— Симочка, — скажет редактор, когда Серафима предстанет перед его очами, — кто же тебя так разозлил-то в твоей короткой жизни? Такая милая девочка, имя такое необычное… Помнишь, как у Пушкина? «И шестикрылый Серафим…» Надо радоваться жизни, а ты все ищешь нездоровые сенсации.

Эх, глухомань…

Серафима вошла в знакомое до боли помещение редакции и проследовала прямиком к кабинету Михаила Соломоновича Цибермана, которого сотрудники вверенной ему газеты за глаза наградили прозвищем Дал Же Бог Фамилию

Узрев Серафиму, редактор указал ей на стул подле себя, после чего тяжело вздохнул, протер очки и заговорил:

— Прочитал я твою статеечку, Серафима батьковна, и вот что я хочу тебе сказать… Симочка, ну кто же тебя разозлил в твоей короткой жизни? Такая красивая девочка, имя такое необычное… Может, ты со своим мальчиком поссорилась? Ну что у тебя за нездоровая тяга к сенсациям?

— Почему же нездоровая? — криво усмехнулась Серафима.

— Да что же в ней здорового? — тяжело вздохнул Михаил Соломонович. — Злые у тебя заметочки выходят, очень злые.

— А нам на теории и методике говорили, что нет такого жанра, как заметочка, — мстительно отчеканила Серафима.

— Ну, вот видишь… — редактор снова вздохнул, водружая очки на крючкообразный нос. — Эх, студентки-максималистки, кто же это вас учит так работать?

— Жизнь учит, — отозвалась Серафима.

— Жизнь, Симочка, учит только тому, чему ты хочешь научиться. Так что, как говорит известная русская пословица, нечего на зеркало пенять, если овал лица оставляет желать лучшего. Это просто ваше поколение злое какое-то.

— Все поколение? — кисло ужаснулась Серафима.

— Да нет, не все, раз мы живы. Вон была у нас на практике летом девочка… Чудо, какая девочка. Манна небесная. Добрая, отзывчивая, мягкая… Хотя зовут ее банально — то ли Маша, то ли Наташа. И с большим удовольствием, между прочим, писала эта То Ли Маша про выставки собак и победительниц конкурса красоты.

— Но мне неинтересно писать про собак и конкурсы красоты, — тоскливо протянула Серафима, вспоминая, что когда-то это ему уже говорила.

— А читателю интересно. Ты пойми, милая, во многом ты права, но у нас не хватает возможностей на твои авантюры. Ну, что ты сунулась в ту историю с убитой девочкой? Все указывало на обычное ДТП, протокол составлен, дело завели… Так ведь нет, ты и там нашла сенсацию…

— Да при чем здесь сенсация? — Серафима с прискорбием ощутила, что заводится и скоро начнет рвать и метать. — Мне тот мент лично сказал, что сбила ее машина с губернаторскими номерами!

— И что, он тебе это для печати сказал?

— Нет.

— Конечно, нет. Подозреваю даже, что он просил это не публиковать, а сказал тебе в приватной беседе за рюмочкой водочки. А это, дорогая моя Серафима, не информация. Если уж берешься за такое дело, то публикуй доказанные факты, а не догадки.

— Если бы мы провели расследование, у меня были бы факты!

— Наивная ты, Сима. Если бы все произошло именно так, как ты предполагаешь, то мы бы тем более не стали этого публиковать. Газета у нас бедная, суд мы не потянем.

Михаил Соломонович снова занялся протиранием очков. Наверно, мысленно он проклинал тот веселый летний день, когда бойкая и отлично владеющая словом и пером первокурсница С. Аверина явилась к нему в редакцию на производственную практику. Выгнать теперь уже третьекурсницу Аверину он не мог. Во-первых, не позволяла природная и национальная интеллигентность, а во-вторых, Аверина все же отлично писала, если ее удавалось направить в нужное русло. Молодежь тонко ловила волну популярности, и потому основная продукция отделения журналистики стремилась на радио и телевидение. Шли, конечно, и в газеты и журналы, но как-то слабо и некачественно. В такой ситуации Серафима Аверина приобретала вес и цену, причем изрядную.

Просто у нее была одна проблема — она явно преувеличивала значение своей будущей профессии и свято верила в силу печатного слова. «Эх, Шестикрылый Серафим, — сказал ей однажды редакционный фотограф Сергей Кармолин, — родиться бы тебе лет этак на десять пораньше… ты бы такие агитки писала в революционной прессе!»

Месяц спустя Шестикрылый Серафим съездил Сергею Кармолину по интерфейсу. Вообще-то Сережа всех практиканток время от времени норовил погладить по вторичным половым признакам, и все они как-то это переносили. Серафима Аверина не перенесла. И ведь ладно бы пощечину дала, как любая нормальная девушка, так ведь нет, эта нанесла такой хук правой, что Кармолин поднял вой на всю редакцию и грозил судом и расстрелом.

А потом был тот случай под Новый год, когда три месяца подряд не выдавали зарплату, а в феврале намечались выборы в Городскую Думу, и один шустрый депутатик предложил бешеные деньги за рекламу себя, любимого. На первой полосе.

Ах, эта первая полоса! Горела бы она синим пламенем за все муки, выпадающие на долю тех, кто хочет видеть свои материалы именно на первой полосе! Вопросы престижа. Самая лучшая оценка. А тут… Депутатик. Причем паршивенький депутатик. Политики не осетрина — бывают второй и третьей свежести. Так вот, этот оказался где-то пятой, если по десятибалльной шкале. Но деньги давал. А на носу праздник. Подарки. Елка.

С решением отдать первую полосу этой жертве большой политики согласились все. Кроме практикантки Серафимы Авериной. Видимо, у нее были свои счеты с елками. Впрочем, редактор Михаил Соломонович и еще некоторые дальновидные товарищи по работе предвидели последующие события с обреченностью средневековой ведьмы на допросе у Инквизиции.

Серафима воевала долго. Она говорила о вечных ценностях и о том, что в каждой профессии они свои, и если уж начинается торговля ими, родимыми, то это уже совсем никуда не годится, и лучше уж сразу на той же первой полосе выпустить небольшую рекламку: «Продаемся. Кто больше?»

— Посмотри за окно, Симочка, — увещевал ее редактор, мысленно проклиная тот день, когда установил в своей газете относительную демократию вместо жестокой кровавой тирании. — У журналистики сегодня уже не такие возможности, как вчера. А газетам вообще важно удержаться на плаву. Время изменилось, и мир изменился. Ему надо пытаться соответствовать.

— Не стоит прогибаться под изменчивый мир, — процитировала образованная Серафима, и Дал Же Бог Фамилию мысленно проклял весь род Макаревичей до седьмого колена.

Но депутатик на первой полосе все же появился, все получили зарплату и остались довольны. Кроме Серафимы. Кстати, денег ей тогда не досталось, так как на ставку ее еще не взяли и платили сдельно. А помещать в праздничный номер статьи Серафимы Авериной было по меньшей мере легкомысленно, учитывая их жесткий стиль и криминальную направленность.

— Так что же ты имеешь мне предложить, Сима? — спросил Михаил Соломонович, тяжело вздыхая. — Ведь я же по глазам вижу, что имеешь… Так какую еще проблему ты желаешь осветить?

И тогда Серафима сказала, как будто с разбегу бросаясь в прорубь:

— Проблему Мира.

— Глобально, — печально констатировал Михаил Соломонович.

— Да нет, вы не поняли… У меня есть информация, что в нашем городе появилось какое-то совершенно новое наркотическое вещество. Его называют Мир.

— Дальше, — потребовал редактор, и Серафима не без удовольствия отметила, что он заинтересован.

— Говорят, он если и вызывает привыкание, то далеко не сразу, и рассказывают сказки про какое-то совершенно потрясающее воздействие.

— Говорят… Сима, говорят старые женщины на лавке около твоего подъезда. А мы, позволь тебе напомнить, газета. Мы не можем брать то, что «говорят", за основу нашей работы…

— У меня пока мало информации, Михаил Соломонович… Но я соберу.

— Хотелось бы надеяться… Сведения про существование этого нового вещества достоверны?

— Это-то да…

— Ты сказала, что его называют Мир. Кто называет?

— Я еще пока не знаю. Я просто слышала несколько разговоров среди… среди знакомых.

— Чего и следовало ожидать… Так вот, Серафима, даю тебе сроку неделю… ну, две, и чтобы по окончании этого срока у меня вот на этом самом столе лежали не сплетни, а нормальная, полноценная и достоверная информация об этом Мире. Иначе ты пойдешь на вечную ссылку и будешь мне описывать благотворительные вечера в муниципальных учреждениях и давать положительные рецензии на Дебюты первокурсников. Поняла?

* * * * * *

Выйдя из редакции, студентка третьего курса филологического факультета Серафима Аверина подумала и направила свои стопы в родную alma mater. Речи не шло о том, чтобы успеть на пары, но это не имело значения. С первого курса Серафима уяснила, что самым лучшим местом в университете является библиотека.

Призванная быть оплотом знаний и символом безмолвного погружения в науку в свободное от учебы время, библиотека, по странному капризу судьбы, стала приютом и местом тусовок разгильдяев и прогульщиков, и порой Серафима удивлялась, почему в деканате не совершают карательные рейды в этом направлении: ведь в таком случае был шанс поймать всех прогульщиков сразу.

И сразу вспоминалось, как три года назад ясным летним днем явилась сюда абитуриентка Аверина, отличница и интеллектуалка.

Вспомнив себя, какой она была тогда, Серафима усмехнулась. Девочка с отлично развитыми формами и презрением к узости мышления. Комсомолка, спортсменка. Разве что не красавица, а, так сказать, на любителя. Но это тоже не беда — любители всегда находились.

А полгода назад нашелся… нет, не любитель. То есть, конечно, с одной стороны, любитель, но смотря чего… И кого… В общем, это все неважно, ни разу не важно… Кто бы мог предположить, что у Серафимы Авериной будут проблемы с формулировками и рассудочностью мышления! Но так было всегда, когда речь заходила о Дэне.

Она поступила в университет со стойким предубеждением, что и там придется воевать за свою индивидуальность, потому что с самого детства ей внушали одну единственную мысль — ты никто, звать тебя никак, и поблажек тебе не будут делать никогда.

Университет оказался особым миром, и компания веселых разгильдяев, от сессии до сессии царившая за дальними столами библиотеки, очень скоро и очень просто доказала Серафиме, что любая борьба — это такая фигня по сравнению с мировой революцией!.. И не приходилось доказывать, что ты личность несмотря на то, что у тебя нет денег, потому что на деньги всем было просто плевать. Здесь их не было ни у кого. Правда, иногда Серафима снова по инерции принималась что-то кому-то доказывать, но этот недостаток ей прощали.

Одним из внешних признаков влияния нового мира на студентку Серафиму Аверину было то, что вышеупомянутая Серафима ко второму семестру первого курса безжалостно распрощалась с прекрасной густейшей косой потрясающего пшеничного цвета, соорудив у себя на голове что-то ультрамодное, с прядками разной длины, покрашенными в синий цвет. Новые друзья пришли в восторг, старые — в недоумение, родители — в ужас.

Теперь волосы, естественно, отросли, хотя и не до прежней длины, а так, чуть ниже лопаток, и от всех прежних издевательств на них сохранился огненно-рыжий цвет, последний в спектре всех оттенков, испробованных Серафимой.

В просторном вестибюле родного универа охрана попыталась не пустить Серафиму внутрь, мотивируя свои действия необходимостью для Серафимы немедленно снять куртку и сдать ее в гардероб, невзирая на очередь. Серафима снять куртку отказалась. Она к ней привыкла. Срослась душевно и физически. И вообще, какое они имеют право? Кто они такие и как их звать? Да и какая это куртка, так, ветровка, на улице апрель месяц, тепло уже… Ну и что, что кожаная. Что они понимают в ветровках! Давайте, жалуйтесь. Хоть ректору.

Прорвавшись сквозь кордон, Серафима полетела по коридору в сторону библиотеки и уже по пути встретила Алинку. Еще три года назад Серафима более чем презрительно относилась к факту существования женской дружбы, но потом появилась Алинка, тот же филфак, только курсом ниже, и без элитного налета журналистики.

Алинка была потрясающим существом хотя бы потому, что все окрестные мужики сходили по ней с ума, в то время как никакой неземной красотой Алинка не блистала. При ближайшем рассмотрении выяснялось, что глаза у нее маленькие и узкие, и носик приплюснутый по-негритянски, и рот огромный, и волосы не такие уж и густые. Но — бог ты мой! — как потрясающе смотрелось все это в нужном макияже, да с мелкой химией на волосах, покрашенных в приятный каштановый цвет, да при фигуре и походке, да в стильных шмотках… Рахат-лукум! С мужиками обычно происходил полный рахат. В первый раз Серафима столкнулась с явлением превосходной подачи себя при полном отсутствии классически идеальных внешних данных.

— Серафимка! — восхитилась Алинка. — Привет! А наши в подвале, песни орут. Ты иди, я сейчас куплю булочек и тоже спущусь.

Время близилось к двум часам дня, все хотели есть.

Подвал — так подвал. Серафима спустилась по лестнице ниже уровня первого этажа и оказалась в длинном коридоре, где помещались книгохранилище и университетская типография, а главное — была потрясающая акустика. Ребята обычно брали напрокат библиотечную гитару и шли в подвал петь песни после учебы. А иногда (точнее, очень часто) — вместо. Работники книгохранилища и типографии сначала очень удивлялись, потом привыкли. Правда, не без некоторой обреченности

На этот раз в подвале обнаружилась все та же компания, год от года подвергающаяся мимолетным изменениям, но основное ядро не менялось никогда — это были местные мастера гитары и голоса Светлана Чайкина и Никита Островко. Она — типичная творческая личность, участник всевозможных концертов и конкурсов, эрудированная, восторженная и, как это часто бывает с творческими личностями, в своем свободном полете пролетающая иногда мимо учебы; он — пролетевший мимо учебы раз и навсегда, гений местного масштаба и кухонных тусовок, этакий красавец-мужчина двадцати трех лет, повидавший в этой жизни все, что можно и что нельзя, и трагически не вписавшийся в систему народного образования.

Вокруг этих колоритных личностей тусовались трое-четверо первокурсников, внимающих с раскрытыми ртами (Серафима автоматически отметила, что вот та принеформаленная девочка, густо заросшая феньками, уже намертво влюблена в Островко), и несколько человек постарше, знакомых до боли и похмелья. Здесь присутствовали филфак, истфак и один представитель от физиков.

Света пела много чего знакомого и незнакомого, про город золотой, и про «сокол удалой, ясно солнышко, возьми меня за рученьки, веди гулять с собою за околицу да по проселочку»[2], и даже немного новомодной Земфиры, а потом гитару взял Никита. Он обычно пел собственные песни, очень, кстати, неплохие, и девочка-первокурсница была повержена и восторжена. Ее можно было брать голыми руками.

Серафима вполне логично предполагала, что Никита так и сделает. Такие, как он, всегда и везде являлись этакими яркими личностями, героями тусовки, им требовался слушатель прямо-таки на органическом уровне. Они не могли без слушателя. А так как тусовка чаще всего знала все их гоны вдоль, поперек и наизусть, оставалось искать добычу среди «пионеров». Точнее, среди «пионерок».

Искали. И находили. По крайней мере, Никита находил. Ему было несложно. Он был симпатичным.

В свое время он позарился на Серафиму, и она тоже на него позарилась, чего уж тут скрывать. А потом он рассказал ей все свои сказки и стал неинтересен.

Таких людей, как Никита, Серафима искренне и откровенно жалела. Она не могла понять, что же они искали и почему при своем интеллекте и талантах продолжали оставаться героями тусовки, то есть, в сущности, никем. Один испанский поэт с заковыристым именем, эпитафии которого Серафима откопала в каком-то сборнике и цитировала направо и налево для поддержания имиджа, сказал по этому поводу исчерпывающе и просто:

Сие эпитафия — многим урок:
«Был тем он, кем стал, а не тем, кем бы мог».[3]

Разбежавшись, они перешли с любви на дружбу и с некоторым даже удивлением выяснили, что в таком соотношении удовлетворяют друг друга более качественно. Теперь Никита время от времени забегал в гости и с простотой и непосредственностью старой подружки делился с Серафимой своими маленькими мужскими секретами или же просил совета, если у него возникали очередные проблемы с его девочками.

Советы Серафима давала из раза в раз совершенно идентичные, потому что и девочки и проблемы у Никиты оставались одинаковыми.

Теперь, увидев Серафиму, Никита улыбнулся ей (девочка-первокурсница вскинулась и окатила потенциальную соперницу пронзительным взглядом роковой женщины) и вдруг запел одну песню, ту самую, которая всегда так необъяснимо нравилась Серафиме…

…Однажды ты придешь ко мне,
И необъявленной войне
Конец положит возвращенье.
Однажды ты придешь ко мне,
По обезглавленной весне,
И мы забудем прегрешенья
В первоначальной тишине.

Что Никита Островко умел делать хорошо и со вкусом, так это петь. Девочки таяли, как мороженое на тридцати градусах выше нуля. В свое время так же растаяла и Серафима.

А эта песня была особенная. Грустная.

Даже не просто грустная — обреченная какая-то.

Нам не спасти безумный мир
Потоком фраз, латаньем дыр, -
Мир, где друг другу словно волк…
Все уже было — море слез,
Венец из терна и из роз,
И полководец строил полк,
Неверно понимая долг.
 
Покуда в мире есть враги,
Идущие не с той ноги,
И нет желания прощать,
Все будет так, все будет вновь -
Густая кровь, кошмары снов…
За все придется отвечать.
И будешь вновь во сне кричать.
 
И то, что ты считал добром,
С опасной бритвой входит в дом -
Ему понадобился ты.
Добро, которому служил,
Теперь несет с собой ножи,
И с ним тебе не по пути.
Прости друзей, врагов прости…
 
Однажды ты придешь ко мне,
И необъявленной войне
Конец положит возвращенье.
Однажды ты придешь ко мне,
По обезглавленной весне,
И мы забудем прегрешенья
В первоначальной тишине…[4]

Серафима уже почти загрустила, когда сзади подкралась Алинка и ткнула ее пальцем в бок. Она бы ткнула двумя, если бы одна ее рука не была занята свежекупленными булочками. Серафима взвизгнула и подскочила. Она боялась щекотки.

— Сегодня вечером предлагаю напиться, — предложила Алинка.

— Йес ай ду, — согласилась Серафима, — и даже уау. Место и время?

— Время — вечер. Место — у Дэна.

— Какое такое место у Дэна? Ты смотри мне!

— А что? У него есть много интересных мест…

— Есть, да не про твою честь. А Дэн знает, что у него сегодня будут беспринципно надираться?

— А кто их спрашивает?

— Логично. Только звонить ему будешь ты.

— А фига ли!

Никита запел новую песню, на этот раз — дуэтом со Светой. Их голоса потрясающе переплелись и ушли высоко под бетонный потолок, где растеклись двухцветным потоком, и студентка третьего курса филологического факультета Серафима Аверина закрыла глаза, чтобы никакой «визуальный ряд» не отвлекал ее от чистого восприятия. Она чувствовала себя хорошо как никогда, и в тот весенний день, с которого, в сущности, все и началось, не было ничего, что могло бы предвещать беду…

* * * * * *

Вернувшись из университета и едва успев что-то перехватить на кухне, Серафима приступила к выполнению своего журналистского задания. Она сунула ноги в тапки и выскочила на лестницу.

На одной площадке с ней жил человек, который мог что-то знать про загадочный новый наркотик под названием Мир. Человека звали Митя.

Сначала Серафима долго и упорно жала на черную кнопку звонка. Потом, убедившись в бесполезности этого занятия, толкнула дверь.

Конечно! Можно было сразу догадаться, что ни одна свинья и не подумала ее закрыть… Ни одна конкретно взятая свинья…

Шагнув в прихожую, а оттуда — в порядком захламленную однокомнатную квартирку, Серафима не обнаружила в ней никого, хоть смутно напоминающего Митю.

— Идиот… — выдохнула Серафима, растерянно стоя посреди виртуозного беспорядка. — Господи, какой же он…

Она говорила и более плохие слова, но уже вполголоса, когда дома меняла тапочки на ботинки, и позже, когда поднималась на одиннадцатый этаж, где на самом последнем лестничном пролете уходила в потолок железная лестница, ведущая на чердак.

Открытый люк являлся свидетельством того, что Серафима не ошибалась в своих предположениях.

На чердаке, естественно, было пыльно и грязно, а как же еще! В ближайшей перспективе замаячила стирка джинсов, и Серафима разозлилась еще больше.

На крыше, как и следовало ожидать, было холодно, и даже очень. Но зато Митя обнаружился сразу. Он сидел, закутавшись во что-то вроде шинели, и ветер безжалостно трепал его светлые волосы, отросшие уже где-то до лопаток. Серафима тяжело вздохнула и направилась к нему, стараясь не слишком греметь ботинками по жести. Слава богу, крыша была плоской, иначе еще пришлось бы держать равновесие.

И, как это происходило всегда, злость куда-то улетучилась самым непонятным образом, пока Серафима Аверина преодолевала расстояние в десяток метров — от крышки люка до сидящего человека.

Она никогда не считала себя доброй девочкой, и хоть раз попавшие ей на язык знали об этом не понаслышке. Но, кроме Алинки и Дэна, на этом свете жило еще одно существо, которому Серафима никогда не сделала и не сказала бы ничего плохого, хотя иногда, наверно, стоило. Этим существом был Митя Марин.

Несомненно, он слышал, как она шла, но поднял голову, только когда между ними осталась всего пара шагов, и Серафима отметила привычную мутность его голубых глаз и безмятежное выражение лица. По Серафиминым подсчетам, ему было около шестнадцати, возможно, даже больше, но выглядел он лет на четырнадцать, как будто навсегда зависнув в определенном возрасте, по собственному желанию и без перспектив развития.

— Привет, — хрипловато сказал Митя, улыбнувши

— Привет… У тебя дверь открыта.

— Правда?..

И ни взгляд, ни интонация не показали, что факт открытой двери хоть как-то его волновал. Конечно, он снова накурился этой своей дряни, а в этом состоянии ему было все равно, даже если бы в его квартире нашлось, что украсть.

— Садись… — Митя говорил медленно, старательно воспроизводя звуки.

— Нет, я постою…

— Садись. Тебе холодно.

Он пододвинулся, уступая ей полу шинели. Серафима вздохнула и села. Она действительно замерзла.

— Почему ты не закрываешь дверь в свою квартиру?

— Потому что… это несу… не… не-су-ществен-но… Мой дом внутри меня. Сле-до-ва-тель-но, я — внутри дома. Мой дом везде. Где есть я.

— Значит, и здесь твой дом?

— Нет. Здесь — порог. Когда нет сил уйти. Или еще не пришло время. А выход из… из-вес-тен. Можно просто посидеть на пороге.

— Зачем? — осторожно спросила Серафима

— Чтобы дышать. По-пы-тай-ся по-чув-ство-вать. Со-вер-шен-но другой воздух…

Еще бы не другой, подумала Серафима, сколько же ты выкурил, интересно?

Митя не видел ее — он неотрывно смотрел в небо, затянутое облаками. Лишь изредка в их белесой пелене просачивалась ослепительная голубизна, и Серафиме действительно на миг показалось, что когда она была внизу, то видела совершенно иное небо, бледное и невыразительное.

— Здесь просто сильнее ветер, — вслух сказала Серафима.

Некоторое время они молчали.

— Слушай, Митя, — заговорила Серафима, вспомнив, зачем искала его сегодня, — что ты знаешь о Мире?

Митя оторвался от созерцания неба и медленно повернулся к Серафиме, посмотрев ей прямо в глаза. Она внутренне содрогнулась от его мутного взгляда, но выдержала его.

— Это вроде как такой новый наркотик, — решила пояснить Серафима, потому что Митя продолжал смотреть на нее, как бы ожидая каких-то дополнений. — Я подумала, а вдруг ты про это что-то знаешь? А слухи какие-то страшные…

Митя разлепил потрескавшиеся обветренные губы.

— Зачем тебе? — едва прозвучал его напряженный голос.

— Интересно. Ты что-то об этом знаешь?

— Это не-су-щес-твен-но…

— Митя… — Серафима улыбнулась и взяла его за руку. — Ты думаешь, я тут же это напечатаю во всех газетах? Мне просто интересно. Честное слово. Разве я тебе когда-нибудь врала?

Митя задумался.

— А кто тебе сказал… про это?.. — подозрительно спросил он, наконец.

Проблеск этой подозрительности странно смотрелся в сочетании с подернутыми дымкой глазами и старательно выговариваемыми словами.

— Откуда?.. — произнес Митя, глядя на Серафиму и не убирая с лица длинных светлых волос, отброшенных ветром. По логике вещей они должны были мешать ему смотреть, и, наверно, мешали, но он не делал ни малейшего жеста, чтобы хоть что-то изменить.

И в какой-то миг Серафима поняла, что он просто этого не замечает. И еще она заметила, что волосы у Мити спутались, слиплись и повисли неопрятными сосульками.

К тому времени у Мити Марина атрофировались многие привычки и навыки его прошлого, в котором у него были родители, друзья, реальность. Но некоторые черты этого прошлого, зацепившись за смутное, подернутое дымкой сознание, проскальзывали на уровне выработанного рефлекса. Так, например, Серафима отчетливо помнила, что за волосами Митя всегда следил, пусть бездумно и механически, но все же следил.

— Ребята рассказали, — она улыбнулась как можно более обезоруживающе, отвечая на его вопрос, — В университете… Вот мне и стало интересно, я подумала, может, ты что-то знаешь…

Митя опустил глаза, и его губы чуть тронула неопределенная смутная улыбка. Потом он взглянул на Серафиму и негромко и медленно сказал, покачав головой:

— Я ничего такого не знаю. Ничего… Знаешь, на самом деле в нашем мире очень много дверей. И окон. Сквозь них можно смотреть. И уйти. Если это дверь. Знаешь, окна — это когда ты соприкасаешься с чем-то. И оно дает тебе о-щу-ще-ни-е. Окна — это музыка. И книги. Не все. Все книги — двери, но не все двери — книги. Окон много. Но уйти — нельзя. Они… Маленькие. Нельзя. Но дверей очень мало. Почти нет. Их надо искать. Я нашел… Но я не могу уйти. Пока нельзя. Я просто сижу на пороге. Но если ты захочешь… — он неожиданно повернулся к Серафиме и медленно прикоснулся тыльной стороной грязноватой ладони к ее щеке. — Тогда — да. Это очень просто. И совсем не страшно.

— Мне пора, Митя, — Серафима старалась улыбаться, хотя больше всего на свете ей хотелось стукнуть этого мальчика по голове или какому-нибудь другому существенному для него месту.

— Пока…

Митя тут же отвернулся и перевел взгляд в небо, как до появления Серафимы, и той ничего не оставалось, как подняться и уйти, пытаясь ступать бесшумно. Теперь она не боялась потревожить Митю и старалась скорее ради себя. Слишком громкие звуки были ей неприятны.

И уже дома, за чашкой чая, мутной болью ей вспомнились Митины глаза, подернутые голубым дымом, и неожиданно пришла в голову странная мысль.

Митя, конечно, был склонен к долгим гонам по обкурке, но чаще всего они были достаточно бессвязными. И никогда он не говорил о дверях и окнах.

Значит, сегодня Митя обкурился больше обычного, или то, что он курил, оказалось сильнее привычной анаши, эффект от которой уже, наверно, порядком притупился.

Или…

Или он просто сделал все, чтобы Серафима ушла. Сделал, скорее всего, механически, инстинктивно.

Он не хотел говорить про какое-то новое наркотическое вещество со странным названием Мир…

——————————

[1] Перевод П. Грушко.

[2] Наталья Маркова, группа «Двуречье".

[3] Автор эпитафии — Рамон де Кампоамор (перевод А. Гелескула).

[4] Автор текста — Виктор Федосов.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть I. Послесловие.      ::      оглавление      ::      Часть II. Глава II. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites