главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть II. Глава I.      ::      оглавление      ::      Часть II. Глава III. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть вторая. И шестикрылый Серафим….


ГЛАВА ВТОРАЯ


Неделя солнца и воды!
Веселье солнца и воды!
— Моей любви, моей беды! —
Похмелье солнца и воды!
Хуан Рамон Хименес [1]

Отправляясь вечером к Дэну, которого Алинка благоразумно поставила в известность о намечающейся на его квартире вечеринке, Серафима ожидала встретить там кого угодно, только не Никиту Островко. Конечно, предрассудков у Дэна не было, но к Никите он относился несколько нервно, памятуя о его трагической лав стори с некой С. Авериной. В этой ситуации увещевание и уверения не помогали, это была неприязнь «на уровне желудка», не основанная на логике и здравом смысле.

Именно поэтому Серафима очень удивилась, когда услышала доносящийся из комнаты голос Никиты, сопровождаемый гитарным перезвоном. Дэн, открывший Серафиме дверь, посмотрел на нее очень пристально, и Серафима поспешила сделать испуганное лицо.

— Я тут не при чем! — на всякий случай заявила она.

— Знаю, — печально кивнул Дэн, — но осадок остался. Можешь даже пройти. Хотя, если тебе нравится стоять на пороге, то пожалуйста, я не против. Я вообще не против…

— Дэн, кто там? — донесся из комнаты голос Алинки.

— Соседка за солью зашла! — немедленно откликнулся Дэн и без какого-либо перехода сгреб Серафиму в охапку, отчего она немедленно запуталась в собственной куртке, прижал в темный угол, и в следующий миг о куртке Серафима забыла.

Алинка заглянула в прихожую, оценила отсутствие реакции на свое вторжение и точно так же вышла.

— Что он там делает? — спросили ее в комнате.

— Да так… — ответила Алинка спокойно, — с соседкой целуется.

Видимо, молчание, последовавшее за этим заявлением, сопровождалось соответствующими выражениями лиц, потому что Алинка сочла нужным пояснить:

— Она за солью зашла.

Когда Серафима и Дэн появились в комнате, Никита Островко радостно сообщил:

— Знаю я эту соседку!

— В смысле? — спросил мальчик по имени Леша, вообще в принципе туговато соображавший.

— А я к нему тоже за солью заходила, — ответила Серафима.

Фраза предназначалась для новой девочки Островко, той самой, заросшей феньками, которая сидела подле Никиты с гордым видом обладателя бесценного алмаза.

— И как соль? — тут же отреагировала Алинка.

— Ничего, — доверительно сообщила ей Серафима. — Но у Дэна лучше.

— Язва ты, Сима, — печально вздохнул Никита. — И откуда что берется?

Помимо вступивших в этот диалог, в комнате находилось еще шесть человек — более или менее плотная и разношерстная компания, сформированная на основе общих интересов после нескольких встреч в библиотеке, на квартирах, в ночных клубах, на концертах или иных сейшенах с интеллектуальной подоплекой.

— Что пьем? — осведомилась Серафима, усаживаясь на пол. Точнее, на ковер с густым мягким ворсом.

Когда на полу лежит такой вот ковер, просто кощунственно сидеть на стульях и пить за столом. Тем более что стол у Дэна был только на кухне. Его однокомнатная квартирка вообще поражала незамысловатостью обстановки. Кроме гарнитура на кухне, в ней присутствовали видеодвойка, пара кресел и обширный диван системы «траходром».

…В тот вечер пили джин-тоник и пиво. Никитина девочка представилась всем Пантерой.

— А я, извините, слоненок, — прогнусила Серафима в ответ.

Девочка обиделась и скукожила личико. Алинка фыркнула в высокий бокал. Никита обреченно вздохнул.

Певица Земфира с компакт-диска с прискорбием извещала всех, что «девушка созрела». По Земфире фанатела некая Руська, в миру — Наталья Русина, присутствовавшая здесь же. В данный момент Руська провозгласила тост за «хороших людей: ведь нас так мало осталось».

Видеодвойка показывала импортную версию «Евгения Онегина». Народ удивлялся своеобразному взгляду на Александра Сергеевича и комментировал практически каждый кадр.

Кино действительно было что надо. Скромная усадьба Лариных привиделась авторам этого шедевра как огроменный каменный дворец с колоннами в стиле Маргарет Митчелл. Герои ввергали в нервный шок: Татьяна и Ольга оказались похожими, как близнецы, Онегина пришибли, скорее всего, еще во младенчестве, а упитанный молочный поросеночек, которого называли Ленским, по каждому поводу начинал куксить лицо, видимо, символизируя этим беззащитность и трогательность поэтической души.

Когда же очередной кадр явил Ольгу Ларину и Ленского в гостиной трогательно распевающими что-то на мотив, на удивление напоминающий «Ой, цветет калина», народ повалился друг на друга, хрюкая и подвывая. Только мальчик Леша продолжал ничего не понимать. Восемь лет своей жизни он практически безвылазно провел за компьютером и в свои восемнадцать знал шесть операционных систем и ни одной женщины

По интенсивности хрюканий из компании сразу же можно было вычислить филологов.

А потом Руська снова подняла тост — «за нас с вами и хрен с ними».

После просмотра фильма и выпитого пива разгорелся спор на эстетическую тему.

— Фигня все это, — решительно заявил Никита Островко.

Девочка по имени Пантера воззрилась на него в ожидании очередного шедевра.

— Алинка… — прошептала Серафима. — Неужели я была такой же идиоткой?..

Алинка несколько секунд честно наблюдала за девочкой, после чего помотала головой так решительно, что длинные вьющиеся пряди упали ей на лицо.

— Не-а… У тебя в глазах мысль светилась… Иногда.

— Что именно «фигня»? — очень вежливо спросил Дэн, поправив очки жестом Кролика из отечественной версии «Винни-Пуха».

— Все это, — Никита кивнул на экран, по которому обреченно ползли титры. — Слишком уж пошито белыми нитками… И вообще..

— Ты сформулируй… — доброжелательно посоветовала Руська.

Маленькая и полненькая, она училась на втором курсе психологического факультета и одевалась в красное и желтое. Вообще, Руська очень быстро выезжала с малого количества спиртного. Вот и сейчас ее уже покачивало, хотя она сидела на полу. Серафима обреченно подумала, что скоро Руську начнет тошнить.

— Это слишком узко — считать, что художник должен только отражать действительность, — сформулировал Никита.

Серафима знала его достаточно хорошо, чтобы понять, что пиво сделало свое дело. На высокие темы Островко тянуло только с небольшого градуса.

— В таком случае художник… то есть я имею в виду всех, кто творит… — мысль петляла и норовила ускользнуть, но Никита упрямо вел ее вперед, к облакам и вершинам, — становится не более чем историком…

— Не более чем, говоришь? — подозрительно спросил некий Костя, четверокурсник с истфака. Вторым увлечением Кости, кроме истории, была тяжелая атлетика, и Никита поспешил объяснить:

— Да нет, я не про то… Для историка это все просто о'кей, но у писателя или художника эти самые… задачи должны быть больше и выше, чем просто показать свою эпоху.

— Ты, наверно, фэнтези увлекаешься? — доверчиво спросил Дэн.

Он всегда становился очень вежливым и наивным, когда кто-то не нравился ему до дрожи. Таким образом он издевался и происходил выброс отрицательной энергии. А иначе пришлось бы бить морду, так как отрицательная энергия, зараза, регулярно ищет выхода, и ничего ты с ней не поделаешь. Все это Серафиме однажды доступно объяснила Руська. Серафима соглашалась со всем, что касалось отрицательной энергии, и не соглашалась с тем, что касалось Дэна. По ее мнению, драки он старался избегать потому, что телосложения был интеллигентного, да к тому же носил очки. Такое сочетание вполне располагало к выбросу отрицательной энергии путем морального и психологического воздействия.

Никиту вопрос Дэна все же сбил с толку, потому что Островко действительно увлекался фэнтэзи.

— Это неважно, — заговорил он, и девочка Пантера прижалась к нему, как будто желая защитить от надвигающейся опасности. — Просто оно так и есть на самом деле… то есть автор больше, чем рассказчик. А вся эта классика сводится к этому… Создать новый мир — это гораздо сложнее, чем просто описать существующую реальность, дома, деревья эти дохлые…

— Сочинять всегда сложнее, — сказал историк Костя.

— Не всегда, — вмешалась Серафима.

Она не могла не вмешаться в подобный разговор, ее просто магнитом тянуло высказать свою точку зрения. «Эрудиция лезет", — тяжело вздыхала Алинка.

— Что «не всегда»? — спросила Руська, и Серафима пояснила:

— Не всегда сложнее сочинять. Скорее, наоборот. Можно сочинить себе мир и жить в нем, а если в этом мире что-то будет не фонтан, его всегда можно перепридумать, и все по кайфу… Конечно, это проще, чем ориентироваться в реальности. Тут ты фиг решишь проблему, просто сказав себе, что ее нет.

— А по мне, так это просто возможность видеть дальше среднестатистического человека, — гордо сказал Никита.

— А по мне — инфантилизм и нравственная импотенция, — отрезала Серафима, чувствуя, что заводится, — Ты справься с реальностью, сам, один, потому что, родной мой, эта реальность тебе не подчиняется. И когда ты это сделаешь, я скажу, что ты крут. А так… Любой может, знаешь ли.

— И все же ты не права, — Островко был настойчив и сдаваться не желал. — Ты просто не понимаешь, что я имею в виду…

— Да ты обычно что имеешь, то и вводишь, — оборвала его Серафима.

— Брэк! — сказала Алинка, подобралась на коленках и сунула в руки Серафиме и Никите по бокалу с пивом.

— На брудершафт? — мрачно спросил Никита.

— Обломайся, — усмехнулась Серафима.

— А все же… — задумчиво сказала Руська, стараясь не запутаться в словах. — По характеру энергетики молодежь во все времена одинакова… Ну, за редкими исключениями, но они же того… подтверждают правила… Так вот, даже если читать ту же самую классику — Онегин, Печорин… Кто там еще был из ненужных обществу? Они тоже чего-то там страдали, мучились, хотели что-то изменить…

— А у них реальность не слабо отличалась от нашей, — вмешался историк Костя. — Как минимум, у них была страна, которой можно было гордиться, и этот, как его… патриотизм. А в нас его пытаются возбудить методом искусственной стимуляции, и он что-то ни фига не возбуждается. Тогда-то он был врожденным потому, что время было такое. И страна.

— Ну… — неуверенно протянул компьютерщик Леша. — Не совсем…

— Правда? — Костя усмехнулся и повернулся к нему. — А вот ты, например, служил в армии?

— Не-а, мне еще рано.

— Да? А собираешься служить?

— Щас.

— Про остальных могу сказать то же самое, — Костя снова усмехнулся. — Дэна, скорее всего, отмазали родители, а Островко просто уклонист. Не напрягайтесь, ребята, за правду не убивают…

— Еще как убивают, — бросил Дэн, и Серафима отметила, что замечание Кости его задело.

— Так вот, в армии не был ни один из нас, и я, к слову сказать, тоже не был и ни разу не собираюсь. А раньше, ну, где-то век назад, военные считались цветом общества, лучшими людьми. Юнкера, понимаешь, дамы от них в обмороки опрокидывались… А у нас только певицы за сорок поют: «А я люблю военных, красивых, здоровенных». Я не спрашиваю у наших девочек, упали бы они в обморок или нет от одного вида бравого чувака в погонах.

— Обломается, — усмехнулась Серафима.

Алинка выразила свое согласие презрительным фырканьем.

— Чего и следовало ожидать. Потому что про военных у нас анекдоты рассказывают, они у нас символ тупости. Раньше были чукчи, а теперь военные, — резюмировал Костя.

— Хорошо, а если посмотреть с другой стороны? — заговорил Дэн на тон выше своего обычного тембра. — Чего я забыл в этой армии? Чтобы меня «опускали»? Мне, знаешь ли, «чисто пацанов» хватило в своем дворе и в школе. Только в армии их будет гораздо больше, — Костя хотел что-то возразить, но Дэн снова заговорил, и Серафима видела, что он распаляется все сильнее и сильнее. — Ну, хорошо, я бы согласился это все терпеть, если бы у меня был стимул. Я просто не понимаю, зачем? Чего ради? Может, я не патриот своей родины, но я не вижу страны, за которую я смог бы переносить унижения.

— А если война? — тихо спросила Руська. — Что будешь делать?

— Пойду воевать, — бросил Дэн резко. — Но не ради какой-то страны, а ради своего дома, вот этой квартиры, ради своих родителей… Я тут «Сибирского цирюльника» смотрел, так мне казалось, что все это про какую-то другую страну, не про нашу. Так, сказка для поддержания патриотического тонуса.

— Об этом я и говорил, — кивнул Костя. — Этой страны нас лишили задолго до нашего рождения. А взамен нам предложили идею.

— Светлое будущее? — скептически скривилась Серафима.

— Типа того. И, кстати, создатели этой идеи были далеко не идиотами. Они сознавали, что такое коллектив, который скребется в одном направлении за светлой целью.

— Стадо, — произнесла Руська.

— Стадо, — кивнул Костя. — Но тогда люди, даже самые недовольные, все же пытались как-то бороться… или не пытались… Там тоже приходилось погано, но все это происходило в реал тайме.

— Я поняла, что ты хочешь сказать, — усмехнулась Серафима. — Наше время диктует уход от реальности?

— Я не знаю, что его диктует. Может, время. Нам, понимаешь ли, свергли старые идеалы — ну, это фигня, мы и не знали их толком, так, только стишки про дедушку Ленина. И нет бы им, этим деятелям, предложить нам что-нибудь кайфовое взамен, так она дали нам свободу выбора. «А фиг ли!» — сказали мы и воспользовались свободой выбора.

— Отвлеченная литература, — произнесла Руська. — Ее, кстати, стало много. Даже слишком много. Иные миры…

— И что, во всем виновато фэнтези? — вскинулся Никита.

— Нет, — ответила Руська, — расслабься со своим фэнтези… Или своей?.. Я чего хочу сказать… Когда у человека есть потр… Ну, в общем, если человек хочет уйти, он уходит. И всякое фэнтези тут ни разу ни при чем. Они это… щас скажу… Не они формируют потребность, вот!

Когда она это сказала, Серафиме вспомнился Митя.

Мутные голубые глаза. Суженные черные точки зрачков. Слипшиеся длинные светлые волосы. Бессмысленная улыбка. Бессмысленные слова.

И теперь, когда Серафима вспоминала его прежнего, ей казалось, что она думает о каком-то другом человеке. А тот, так часто сидящий на крыше, был просто похож на веселого мальчика Митю Марина, причем с каждым днем Митины черты неотвратимо исчезали из облика этого человека. Серафима старалась не думать о том моменте, когда она должна будет сказать себе, что он чужой ей, совершенно чужой, и она не чувствует к нему ничего, кроме презрения и брезгливости.

Конечно, она ничего не могла сделать. Но… Когда кто-нибудь спрашивал ее совета, она всегда говорила, что не бывает так, чтобы ничего нельзя было сделать. Всегда можно чем-то помочь. Выходит, врала?

— А давайте выпьем, — подала голос Алина.

— Хочешь? — спросил Никита с грузинским акцентом. — А нэту.

— Денег дам, — отозвался Дэн. — Но не пойду.

— Это не проблема, — усмехнулся Костя. — Вон, Леша пойдет.

— Ну уж нет, — Дэн криво усмехнулся. — Только не Леша! Он тебе принесет жидкость для протирания мониторов.

За выпивкой ушли Костя и его одногруппник по имени Саня, все это время присутствовавший в квартире, но, в силу характера и привычки, не проронивший ни слова.

— Ну, вы и демагоги, — протянула Алинка. — Я думала, подеретесь…

Алинка была счастливым человеком. Проблемы ухода от реальности для нее не существовало, а будущее не забегало за сегодняшний вечер. Серафима устала сидеть и легла на ковер, раскинув по ворсу рыжие волосы. Грудь тут же попыталась выскочить из выреза черного боди.

— Какой профиль… — протянул Никита.

— Иди лесом, Островко. И пасись стадом. Перестань пялиться, окосеешь.

— Я чего-то там не видел?

— О, дорогой, ты много чего не видел!.. И не только там.

Кажется, Никитина девочка к концу вечера хотела съесть Серафиму с хреном. Вскоре вернулись гонцы с водкой. Когда выпили еще некоторое количество спиртного, Серафима вспомнила о своих профессиональных обязанностях. Она всегда вспоминала о них в самый неподходящий момент.

— Народ, — сказала Серафима, — кто-нибудь что-нибудь знает о каком-то новомодном наркотике? Кажется, он Миром называется…

— Слышал, — нехотя отозвался Костя.

Руська кивнула. Никита усмехнулся.

— И что есть ху?

— Да как тебе сказать… — протянул Костя. — Я слышал только сплетни… Болтают о каком-то совершенно потрясном эффекте.

— Есть такая партия, — негромко произнес Никита

Что-то в его тоне насторожило Серафиму.

— Ты пробовал? — быстро спросила она.

— Совсэм сдурэл, да?  — от неожиданности Никита снова перескочил на грузинский акцент.

— Отстань от него, — остановила ее Руська. — Он все равно ничего тебе не скажет, даже если знает.

— Почему?

— Потому что об этой вещи вообще говорят только шепотом.

— Опять же почему?

— Хрен ее знает.

— А предположения?

— Хрен их знает, эти предплож…ения… Но вообще я думаю… это что-то новенькое и сильненькое… О нем базарят, но тихонько… Низенько-низенько…

— Кто базарит? — Серафима вообще-то была уже порядком навеселе, но рефлексы работали нормально.

— Да так… — Руська неопределенно махнула рукой, — Люди.

— И много людей?

— До хрена.

Сообщив такую бесценную информацию, Руська переменилась в лице и побежала в туалет. Руську тошнило.

— А чегой-то у нас пресса так заинтересовалась? — подозрительно спросил Костя.

— Если бы только пресса… — усмехнулся Никита.

Как и всякая социально неустроенная личность с потугами на интеллектуальность, и согласно выбранному имиджу, он скептически относился к органам госбезопасности и любил делать туманные намеки на обширное дело в двадцать пять томов, заведенное на него — диссидента и маргинала Островко — злыми фээсбэшниками. Правда, обычно эта мулька прокатывала только в малознакомых компаниях, да и то исключительно в расчете на девочек.

— Да ваще зашибись, — сказала Серафима. — У меня фотоаппарат в глазу и диктофон в лифчике.

— У тебя нет лифчика, — поделился своими наблюдениями Никита.

— А у тебя — мозгов! — вспылила Серафима, предчувствуя последующие объяснения с Дэном. — Нашелся тоже Солженицын в эмбрионе!

Обстановку разрядила Алинка, заунывно продекламировав:

Товарищ, верь, пройдет она,
И демократия, и гласность,
И вот тогда Госбезопасность
Припомнит наши имена!

На этом тему исчерпали, но водка еще осталась. Певицу Земфиру сменила не менее новомодная группа, которая тут же сообщила, что полковнику никто не пишет и полковника никто не ждет.

— Маркес, — неожиданно прокомментировал Саня.

— Где? — насторожился компьютерщик Леша. Он очень осторожно относился к неизвестным словам. А может, он просто спутал Маркеса с макросом

Из туалета, натыкаясь на стены, вернулась бледная Руська.

— Сириусу больше не наливать, — резюмировал Дэн.

Алинка наклонилась к Серафиме и прошептала:

— Пойдем потрещим немного… о женских делах

— Йоу, — согласилась Серафима. — Почему бы двум бла-а-ародным донам не потрещать о женских делах?..

Привыкнув к издевательским размерам хрущевки, Серафима всегда немного терялась на кухне у Дэна, которая была больше даже самых смелых представлений о кухнях. Свет включать не стали, и отсвет фонарей за окном нарисовал на линолеуме странную геометрическую фигуру.

В темном углу было уютно и спокойно. Алинка подобрала под себя длинные стройные ноги в черном капроне и протянула Серафиме сигарету. Серафима щелкнула зажигалкой.

— Слушай, тут такое дело… — со вздохом начала Алинка. — Я тут на одного мальчика запала…

— Сильно? — с интересом спросила Серафима.

— Сильно. И, знаешь, он на меня тоже, кажется, запал…

— Где ты его откопала?

— Да так, на одной милой дискотеке… Мы туда с Тошей пришли, а Тоша нашел каких-то там своих друзей и пошел общаться, а я в баре сидела… Ну, и подошел этот мальчик… Такая пуся, ты себе не представляешь! Мы с ним немного потанцевали… Ну и я ему телефончик дала, даже не думала ни о чем таком… А он мне позвонил, ты представляешь! Мы встретились и в кино ходили… Ну и все… Как он целуется, уау! И все остальное…

— Вы до остального дошли тоже… в кино?

— Не, мы после кино поехали к нему на хату.

— Да уж, это вы прикололись… Лучше скажи, что будешь делать с Тошей?

Алинка тяжело вздохнула.

— Не знаю… Ты понимаешь, я боюсь, что с Андреем… того мальчика Андреем зовут… я боюсь, что с ним все серьезно, по-другому…

Тошей звали парня, с которым Алинка жила уже два года, изменяя ему по мелочам с хорошенькими мальчиками, на которых «западала". Серафима Тошу не переносила на дух. По ее мнению, он был туповат. Тоша платил Серафиме полной взаимностью.

— Мне его так жалко… — снова заговорила Алинка. — Он ведь меня любит…

— А ты его?

— Не знаю. Я к нему привыкла. Да и потом… Я плохо поступаю, да? Он меня когда-то просил, чтобы, если что… ну, что-то подобное… чтобы я ему сразу говорила… и все, он уходит без скандала и всякого такого…

— Ну и прекрасно, нашим легче.

— Мне его жалко… представляешь, я о нем думаю… Даже с Андреем… Мне кажется, что я делаю что-то не то…

— Знаешь, один психолог как-то сказал мне, что человек всегда сам виноват в своих несчастьях. Не существует никаких внешних раздражителей.

— Ну и что? Ты хочешь сказать, что Тоша сам виноват в том, что я так с ним поступаю?

— Он позволяет тебе это делать, значит, он сам виноват.

— Но он же не знает…

— Значит, он сделал что-то такое, что подтолкнуло тебя так с ним поступить. Есть такая пословица: если кто-то горько плачет — довыебывался, значит.

Несколько минут они молчала. Алинка переваривала услышанное.

— Ну, если так… — сказала она, наконец. — Тогда хорошо…

— Так, — вздохнула Серафима. — Так и никак иначе…

— А у тебя что произошло?

— В смысле?

— Ну, ты пришла какая-то задумчивая. С Дэном поссорились?

— Да нет, когда бы мы успели…

— Значит, этот твой малолетний наркоман.. Правильно? Слушай, ты ему нянька? Он же уже вполне половозрелый мальчик… Кстати, откуда он вообще взялся? Почему он один живет?

— Он жертва Чернобыля. Нет, правда… У него родители там работали… на этой… ликвидации последствий.

— Ну и что?

— Ну и ликвидировались. Через три года… Я их почти не помню. Они в наш дом переехали и почти сразу же и померли. А Митька с бабкой остался.

— Ну и где бабка

— Тоже ликвидировалась. По состоянию здоровья. Год назад.

— Ну и на что он живет, твой Митька?

— Пенсию получает, он же совершеннолетний… Положено тем, у кого родители работали там…

— И надолго она, эта пенсия?

— До двадцати одного года, кажется… Бабка у него полуслепая была, понятное дело, не следила за ним… а он как-то не адаптировался с тех пор, как приехал… Дети с ним не дружили. У нас же народ идиотический… Это им родители на мозги капали, что он заразный… В школе ему точные предметы сложно давались, заниматься с ним надо было, как-то развивать… А что наши учителя — за свою зарплату разбегутся каждому придурку все доступно излагать? Он еще замкнутый был, весь в себе… Такой тихий двоечник. Гопота его почти сразу бить начала…

— А ты — отбивать?

— Ну да. А что еще делать?

— И давно он… покуривает?

— Давно. Лет с двенадцати. Сначала — понемногу… И я ведь знала, только не думала, что это примет… такие масштабы… Ну, подумаешь, что такого, если парень выкурит косячок? Даже сама с ним пару раз курила, анашу там, даже план, кажется… Не разбираюсь я в этом. И знаешь, что страшно… В нем оставалось еще что-то такое, рефлексы какие-то… Теперь их все меньше и меньше… как будто он сам из себя уходит…

Дверь на кухню распахнулась.

— Девочки, что за интим? — спросил Никита, появляясь в дверном проеме.

С его появлением на кухне сразу стала как-то шумно. И еще было заметно, что Никиту изрядно покачивает.

— Да вы, ваше благородие, надрались непотребно, — усмехнулась Серафима.

Воспоминание о Мите не пошло ей на пользу — она загрустила.

— Сенк ю вери мач, — не в тему согласился Никита. — Там хозяин намекает, что это… а не пошли бы мы… Я думаю, Сима, к тебе это не того… не относится…

— А ты не думай, парень, — вздохнула Серафима. — Тебе не идет.

— Спасибо… Ты знаешь, что сказать… в трудную минуту…

Через полчаса бестолковых сборов пьяные гости ушли. Серафима и Дэн остались в одиночестве.

— Знаешь, что самое замечательное в приходе гостей? — задумчиво спросил Дэн.

— То, что рано или поздно они все же сваливают, — ответила Серафима.

— Какая ты у меня догадливая, — умилился Дэн и сгреб Серафиму в охапк

— Дэн, ты же пьяный! — испуганно завопила Серафима, но было уже поздно, и сложная романтическая конструкция, которую они представляли, рухнула на пол где-то на подходах к постели.

Жизненно важные органы ни у кого не пострадали, и поэтому несколько минут Серафима и Дэн просто валялись на полу, не в силах справиться с приступом нездорового хохота. Потом Дэн подполз к Серафиме и нашел губами ее губы…

— Очки… — прошептала Серафима, на миг прервав приятное занятие, от которого в ее теле медленно расцветал огонь.

— Что очки? — не понял Дэн.

В такие минуты он мог соображать только в одном направлении.

— Очки сними…

— Ах, да…

А с компакт-диска звучала группа «Сплин»:

Где-то мы расстались — не помню, в каких городах,
Словно это было с похмелья.
Через мои песни идут и идут поезда,
Исчезая в темном тоннеле…
Лишь бы мы проснулись в одной постели…

* * * * * *

…Среди ночи Дэн сорвался на улицу искать вишневый сок в круглосуточных ларьках. Серафима лежала под одеялом. Из одежды на ней осталось только колечко на пальце, безуспешно пытающееся косить под серебряное.

Серафиме было хорошо.

——————————

[1] Все цитаты Хуана Рамона Хименеса даны в переводе А. Гелескула

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть II. Глава I.      ::      оглавление      ::      Часть II. Глава III. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites