главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть II. Глава III.      ::      оглавление      ::      Часть II. Глава V. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть вторая. И шестикрылый Серафим….


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Еще неимовернее, чем море,
еще сосредоточеннее — воздух.
Пустыня света в стынущем просторе,
бессонница высот в студеных звездах…
Висенте Алейсандре[1]

— Дэн…

— Да? — он поднял озабоченные глаза от компьютера.

— Почему ты мне не сказал?

— О чем?

— Что твоя мама дома.

Несколько секунд Дэн старательно соображал. С ним всегда такое случалось, когда он был в Интернете. Он вообще умел сосредоточиваться только на чем-то одном.

— Господи, Сима! — сообразив, Дэн рассмеялся. — О чем ты говоришь! Ну, не съест же она тебя!

— Все равно…

— Знаешь, так странно видеть тебя такой… — он потянулся к ней и попытался ее поцеловать.

Серафима отстранилась, спросила подозрительно:

— Какой?

— Такой… Я думал, ты вообще ничего не боишься.

Алинка сидела на диванчике и листала какой-то журнал, делая вид, что ее вообще здесь нет.

Дэновская мама появилась через несколько минут.

— Денис, Алина, и вы… простите, не знаю, как вас зовут…

— Серафима.

Мама приподняла идеально-ровные брови в легком удивлении.

Кажется, она ожидала, что меня будут звать Маня или Зинка, подумала Серафима, внутренне усмехаясь.

— Идите пить чай.

Когда она вышла, Серафима растерянно шепнула

— Дэн… Может, здесь?

— Что ты… У нас так не принято.

Черт, подумала Серафима, и зачем я пришла к нему на эту квартиру… Это Алинка меня сюда притащила, ей, видите ли, срочно нужно откопать что-то в Интернете, а одной скучно…

Тяжело вздохнув, Серафима проследовала за Дэном и Алиной в просторную, как площадь, гостиную, где был накрыт миниатюрный столик, окруженный мягкими креслами кремового цвета, такого же, как дорогие обои, мебель, как и вся эта комната, где ни одна вещь не была случайной, где интерьер продумывали до мелочей опытные дизайнеры.

— Алиночка, угощайся, вот тортик, — Дэновская мама улыбалась приветливо и мило, но этот ее добрый взгляд мягко обтекал Серафиму, как вода обтекает камень.

— Конечно, Алевтина Андреевна, — нежно улыбалась Алинка.

— Как твоя учеба?

— Ой, вы знаете, как всегда… Учимся помаленьку.

— Ты знаешь, диплом — это, конечно, хорошо, только филолог — не очень престижная профессия. Какие у нее перспективы? Работа в школе?

— Журналистика, — возразила Алинка раньше, чем Серафима успела раскрыть рот.

— Ну… — Алевтина Андреевна деликатно рассмеялась. — На телевидении или радио, и то если очень повезет

Журналистика, знаете ли, давно перестала быть чистоплотной профессией. Кстати, Серафима, а вы где учитесь?

Она величала Серафиму«на вы», проводя этим очередной барьер.

— На журналистике, — мстительно ответила Серафима.

Дэн уловил ее настроение и едва заметно поморщился. Зато его мать, кажется, была довольна:

— Правда? Тогда можно сказать, что будущее этой профессии в ваших руках. Алиночка, а ты собираешься идти работать в школу?

— Нет, что вы… — рассмеялась Алинка. — У меня другие планы.

Алевтина Андреевна продолжала задавать какие-то вопросы, игнорируя Серафиму. А когда к великосветскому разговору присоединился Дэн, Серафима сникла окончательно. Грань, почти неразличимая в кругу друзей, проявилась с неожиданной силой. Они были вместе — Дэн и Алинка, они являлись людьми иного круга, иного сорта, и Серафима в этот момент отчетливо поняла, как далека от них ее реальная жизнь, ее проблемы и стремления…

Разве Алинка когда-нибудь сможет понять, что такое откладывать по копейке, чтобы накопить не на косметику, нет, на элементарные средства по уходу за собой, на хорошую зубную пасту или шампунь…

Разве Дэн может заподозрить, что, собираясь к нему и предполагая близкие отношения, она надевает под брюки свои единственные целые капроновые колготки — дорогие и качественные и поэтому надеваемые только в крайнем случае… Разве думают они и такие, как они, что такое ждать с работы пьяного отца, а потом оттаскивать от него мать, рыдающую и орущую матом на весь подъезд…

Разве они знают…

Конечно, нет. Им просто на это плевать. Для них подобное существование такая же сказка, как «Звездные войны» Джорджа Лукаса. Только очень грязная сказка

Серафима решительно поднялась, отставив недопитый чай.

— Мне пора, — сказала она, старательно избегая взгляда Дэновской матери, чуть удивленного и чуть заинтересованного, как будто она рассматривала какой-то новый вид насекомого.

— Сима! — вскинулась Алинка. — Куда ты?

— Мне нужно… Я вспомнила, у меня еще дела…

— Конечно, — улыбнулась Алевтина Андреевна. — Если у человека дела, он должен идти. Нельзя пренебрегать своими профессиональными и семейными обязанностями. Алиночка, я надеюсь, что ты никуда не торопишься?

— Нет…

— Вот и отлично. Денис, проводи девушку.

Вообще-то он и так поднимался, чтобы это сделать, и Серафима подумала, что эта женщина хочет, чтобы вся инициатива в этом доме происходила с ее ведома или указания. Она не могла позволить своему сыну самому принять решение. Она как бы давала ему понять, что одобряет его действия, что он делает это только потому, что она так хочет…

Дэн кивнул матери и окончательно выбрался из-за стола.

«А ведь он ничего не понял… — подумала вдруг Серафима. — Он просто не разглядел этой демонстрации… И не только потому, что он привык… Просто она была устроена не для него! Она была для меня! Это мне сейчас показали, что ловить мне тут нечего, что все решает она…»

В прихожей Дэн нервно усмехнулся и негромко сказал:

— Ну почему ты не можешь не конфликтовать?

— Я конфликтовала? — шепотом взвилась Серафима. — Я хоть слово сказала?

— Ну, ладно, ладно… Я просто так сказал. Ты не привыкла…

— К чему? — Серафима с прискорбием ощутила в себе недобрый подъем. — Не привыкла находиться в приличном обществе?

— Сима, не надо, — Дэн болезненно поморщился.

— Конечно, не надо. А скажи, Дэн, как это она тебя отпустила одного жить на квартире?

— Во-первых, не на квартире, а в квартире, — сдержанно поправил Дэн. — Большая разница. — он сделал паузу, после чего сказал, глядя в сторону: — Да, она была против моего самостоятельного проживания… Но мама просто ничего не могла сделать — квартиру мне завещала бабушка… И потом, я все же не могу сказать, что сам себя обеспечиваю. Я ведь еще не работаю…

— Да, — Серафима кивнула, — примерно это ты и должен был сказать… До свидания.

— Сима…

— Сима двадцать лет и три месяца. Желаю всего хорошего.

Она вышла на лестницу и, спускаясь, так и не услышала хлопка двери. Выйдя из подъезда, она устало опустилась на лавку и едва не расплакалась. Ей очень отчетливо виделось, как он стоял в дверях и смотрел ей вслед, даже тогда, когда подъездная дверь громким хлопком оповестила мир о том, что студентка третьего курса филологического факультета Серафима Аверина ушла.

* * * * * *

Когда Серафима брела домой, ее единственным желанием было забиться в свою комнату и хотя бы полчаса побыть в тишине. Ну, может, не совсем в тишине, можно включить какую-нибудь музыку для медитации, ненавязчивую и спокойную.

Полчаса спокойствия. Всего полчаса.

Тридцать минут.

Одна тысяча восемьсот секунд.

Едва Серафима открыла дверь в свою квартиру, как в лицо ей дохнуло скандалом.

— Чтоб ты сдох под забором, сука такая! — надрывно кричала мама. — Чтобы ты замерз где-нибудь зимой, всю жизнь ты мне исковеркал, сволочь!!!

Серафиме не нужно было далеко проходить, чтобы понять, что происходит.

— Зарплату он принес, уважил! Подавитесь, мол, две сучки драные!!! Да как нам жить на такие гроши, скажи, как жить?! Может, ты знаешь? Или ты ничего не знаешь? Только и умеешь водку эту свою жрать, чтобы ты подавился ею и сдох под забором где-нибудь!!!

Серафима тяжело привалилась к стене. Они не знали о том, что она вошла, и ей не хотелось, чтобы знали. Им было не до нее.

Пятнадцать лет они жили душа в душу или делали вид, что жили — Серафима не знала этого наверняка. Еще в раннем детстве ей внушили, что их семья хоть и бедная, но самая дружная и веселая. И она в это верила. А потом все изменилось. Рухнули такие нерушимые устои прежнего мира, и родители Серафимы попали в то трагическое число обывателей, которые не вписались в новую систему ценностей. Они принадлежали к тому самому вечно угнетаемому пролетариату, у которого отобрали последнее и единственное, что у него, в сущности, было — веру даже не в светлое, а просто в будущее, самое обычное и банальное. Но такое необходимое и стабильное…

— Раздолбай ты вонючий! Козел долбаный! Всю жизнь на тебя убила, всю свою жизнь!!! Только ведь ждешь, чтобы я сдохла, чтобы запиться совсем! Поди нашел себе шалаву, трахаешь ее да ждешь, чтобы я сдохла, засранец!!!

Каждый звук входил в Серафиму, усиленный резонансом, и она обессиленно сползла на пол.

И вспомнилось совершенно некстати…

Однажды ты придешь ко мне,
И необъявленной войне
Конец положит возвращенье…

Мать продолжала кричать надрывным пронзительным голосом, потом зазвенела швыряемая в отца посуда.

Серафима выскользнула из квартиры так же незаметно, как и пришла. И только на лестничной площадке, сев на грязную заплеванную ступеньку, она смогла заплакать.

Когда-то она очень любила отца. На первый взгляд, обычный трудяга с завода, тем не менее, он очень много читал. Когда-то ей казалось, что он знает все на свете.

Он мог на память нарисовать все двенадцать созвездий Зодиака и еще с десяток других.

Он мог поднять Серафиму на одной руке.

Он без запинки перечислял всех русских князей, царей и императоров, поясняя, кто сколько правил и отчего умер.

Это он дал ей такое имя, перечитав булгаковский«Бег».

А теперь вот уже пять лет она не узнавала его в помятом сутулом человеке, который приходил с работы каждый день, изредка принося зарплату, такую же жалкую, как и он сам. От этого человека всегда воняло перегаром, а когда он был трезвым, у него постоянно что-то болело, и тогда мать снова начинала язвительно кричать:«Что, больно? А когда водку жрал, не больно было, да? Хорошо было, да?»

— Сима… — негромко сказал кто-то за ее спиной. — Сима, ты плачешь?

Обернувшись, она увидела Митю Марина, вышедшего на лестницу

— Тебе плохо? — спросил он, и Серафима зло усмехнулась в ответ:

— Нет, мне хорошо. Мне просто замечательно.

Появление постороннего заставило ее мгновенно подобраться, приготовиться отшить потенциального утешителя парой откровенно грубых фраз, построенных по примитивному принципу«а у тебя ноги кривые». Где-то в глубине души Серафима понимала, что похожа на цепную собаку, готовую кинуться на любого, кто подойдет слишком близко, но ей было все равно. Она не хотела, чтобы кто-то видел ее такой.

Плачущей. Откровенно некрасивой, с распухшим красным носом и разводами туши под глазами. Зло и беспомощно огрызающейся. Слабой.

Митя не стал ее утешать, он просто подошел и сел рядом на грязную ступеньку. Он вообще никогда ее не утешал. Возможно, именно поэтому она все же ценила его и пыталась вытащить из дерьма, в которое он погружался медленно, но верно, миллиметр за миллиметром.

— Со своим поругалась? — спросил Митя.

— Не только… — хмуро бросила Серафима.

Она уже не плакала — расхотелось. Да и не умела она плакать, когда кто-то находился рядом.

— Дома? — полувопросительно-полуутвердительно произнес Митя.

— И дома тоже.

Некоторое время они молчали. Серафима отвернулась и, положив подбородок на сложенные на коленях локти, стала смотреть на вечерние сумерки через пыльную призму подъездного окна.

— Пойдем ко мне, — неожиданно предложил Митя.

Она равнодушно пожала плечами.

— Зачем?

— Ну… просто, чтобы не на лестнице сидеть.

— Какая разница? Так же грязно…

Зачем я это делаю? — устало подумала Серафима. — Он ведь хочет помочь… Обидится еще… А впрочем, плевать.

Митя не обиделся.

— Пойдем, — сказал он и тронул Серафиму за плечо.

Она усмехнулась и поднялась. Ей было все равно.

Митя Марин жил в маленькой однокомнатной квартирке, которую за недолгое время своей самостоятельной жизни сумел загадить чрезвычайно. В этой квартире не было ни радио, ни телевизора, ни холодильника. Никаких достижений цивилизации, кроме магнитофона, но и тот из серии раритетов — красная отечественная«Томь». Серафима всегда задумывалась над тем, каким святым духом он еще жив и как умудряется работать.

Мебели тоже почти не было, только старая тахта, не менее старый шкаф, круглый стол и несколько стульев на фоне безумно старых обоев с выцветшим голубоватым рисунком. Сквозь грязное окно, забывшее о шторах, смотрели день, ночь, дожди, снега, и Серафиме всегда становилось неуютно от этого прямого взгляда, как будто ей напоминали о том, что она обещала сделать и не сделала, как будто на нее с упреком смотрел человек, которого она предала или просто забыла.

Также в Митиной квартире не было часов. Митя ориентировался по своим внутренним часам, которые отсчитывали собственное время. Он вообще, подобно романтическим героям Гофмана, жил в своем мире, абстрагированном от реальности. Даже время в этом мире было свое собственное, и то, что иногда оно совпадало со временем реальным, являлось не более чем случайностью.

— Проходи, — сказал Митя и двинулся на кухню, видимо, задавая направление.

Серафима пожала плечами и пошла за ним.

Кухня светилась единственной бледной лампой под потолком. Раковина ломилась от грязной посуды со следами быстрорастворимой китайской лапши. На электрической плите дремал одинокий чайник.

— Чай будешь? — спросил Митя, когда Серафима села на шаткий стул, предварительно согнав с него заблудившегося рыжего таракана.

— А у тебя есть? — усомнилась Серафима, и Митя, улыбнувшись, продемонстрировал фарфоровый заварочный чайник, с голубенькими цветочками, обведенными золотым контуром. Правда, теперь и контур и цветочки проявлялись с большим трудом — чайник давно следовало помыть. Но, кажется, Мите было на это плевать

В чайнике черным озером колыхалась заварка. Серафима не уловила запаха плесени, подумала и согласилась на чай. В конце концов, ей необходимо было как-то успокоиться.

Митя сидел на подоконнике, прислонившись спиной к боковой стене и вытянув ноги.

— Хиппи на выгуле, — усмехнулась Серафима. — Совсем закурился?

Митя пожал плечами.

— Каждый живет, как умеет.

— Некоторые не умеют.

— Все умеют. Но по-разному.

— А ты как умеешь?

Митя улыбнулся. Он вообще в последнее время стал какой-то подозрительно спокойный и умиротворенный, и сначала Серафима даже обрадовалась этому, но теперь ей казалось, что у этого безоблачного счастливого спокойствия какой-то неприятный оттенок.

Оттенок. Осадок. Привкус.

Да, глазки мутненькие, язык иногда заплетается, движения давно потеряли четкость и уверенность, стали размытыми, туманными, как акварельный рисунок, на который попала вода..

— Я?.. Мне хорошо.

— Это главное?

— Я могу сказать, что нет. Но ты подумай, ты ведь всегда хочешь, чтобы тебе было хорошо… Значит, так надо, а все остальное фигня. То есть, значит, правильно то, что хорошо… — он подумал и добавил: — И не приносит никому вреда.

— Митя…

Что-то не так… Черт возьми, здесь определенно что-то не так… Но что? Что?!

Обкурился? Не похоже. Ни разу не похоже. Не такой он по обкурке. И все же..

— Митя…

— Что?

— Скажи мне, что происходит?

— Ничего, что плохо.

— И все же?

— Слушай, а давай пойдем на крышу!

— Ну уж нет…

— Да ты не поняла! Не буду я к тебе приставать с разными гонами, я тебе покажу одну клевую штуку… Ну, пойдем, Сима, ты там сама все поймешь. Только возьми чего-нибудь типа куртки, там ветер…

* * * * * *

Там действительно был ветер. И дождь.

…Город раскинулся перед Серафимой, как море.

Черное живое море, залитое огнями.

— Видишь? — Митя спокойно подошел к самому краю, и Серафима захотела закричать, но не смогла: перехватило дыхание. — Я теперь могу спокойно подходить сюда… Я не собираюсь вниз прыгать. Понимаешь? Я понял, что гнал фигню всякую, когда говорил… ну, про всякие выходы и про то, что здесь порог… Ты должна помнить, я тогда такую бредятину нес… Теперь все хорошо. Понимаешь? Я специально тебя сюда привел, чтобы ты поняла, что это все прошло…

— А что появилось взамен?

— Что? — он не расслышал ее из-за ветра, и ей пришлось кричать:

— Что появилось взамен? Что так повлияло?

— Это неважно! Ведь главное, что все по кайфу, правильно?

— Нет, неправильно

— Почему? Скажи, почему?

— Потому что… Я не знаю… Черт, да потому что что-то дает нам этот кайф!

— Да, ну и что?

— А то, что это может быть… Что-то неправильное!

— Разве может быть неправильным то, что дает кайф?

— Да может же, мать твою!!!

— Значит, было бы лучше, если бы я все еще хотел навернуться отсюда? Я ведь действительно хотел… И я бы это сделал… Теперь я понял, что это фигня… Неужели важно, что на это повлияло? Неужели так важна дорога, которая ведет в твой мир?

Серафима молчала, отвернувшись, и дождь хлестал ее по щекам наотмашь. Мальчик, стоящий напротив нее, казалось, не замечал ни дождя, ни ветра, он находился на внутренней волне упоения и уверенности в своей правоте. Он был счастлив и теперь хотел поделиться с Серафимой осознанием своего счастья.

— Послушай… — Серафима шагнула к нему навстречу и едва не поскользнулась на мокрой жести, — послушай… Отойди от края, это во-первых.

— А во-вторых?

— А во-вторых, когда тебе больно, надо уничтожить… или как-то нейтрализовать то, что причиняет тебе боль.

— Я не хочу уничтожать. Почему я должен уничтожать? Прислушайся — одно это слово беспонтовое какое-то… Я просто не чувствую боли, понимаешь? Мне хорошо. Мне по кайфу.

— Да, но это… как бы тебе сказать… Проблемы это не решает. Ты как будто просто принял огромное количество обезболивающего, и тебе, конечно, не больно! Но болезни это не вылечит! Наоборот, ты не будешь чувствовать боль, и тебе покажется, что ты здоров… А болезнь будет прогрессировать, понимаешь? И в конце концов она станет больше тебя и уничтожит тебя… Или ты станешь ею!

— Но я не больной. Почему ты пытаешься убедить меня, что я больной?

И правда, подумала Серафима устало, правда, почему? Кажется, он действительно счастлив… По крайней мере, он так думает. Ну, и выглядит тоже. Может, действительно нет никакой разницы? А много ли я сама отдала бы сейчас, чтобы почувствовать себя счастливой? Только что для этого нужно? Слишком многое… Дэн. Необходим Дэн. И чтобы дома все было хорошо, чтобы отец перестал пить и начал зарабатывать. Чтобы в автобусах и на улицах мне вслед не бросали предложений на тему, где, с кем и как я должна совокупляться оставшуюся жизнь… Чтобы преподы в универе ставили мне экзамен независимо от того, что они думают обо мне лично. Чтобы я могла ощущать себя журналистом с большой буквы, а не представителем древнейшей профессии, пусть второй. Дэн… Или его я уже упоминала? Слишком много. Если бы можно было просто взять и почувствовать себя счастливой… Если бы можно было раз и навсегда просто забыть обо всех этих проблемах, половину из которых мне просто никогда не решить, там от меня ничего не зависит… Если бы можно было просто взять и почувствовать себя счастливой… Ничего не делать, ничего не менять… Просто взять и почувствовать…

Она уже промокла насквозь, ей было мучительно холодно, и сильный ветер, казалось, пронзал ее насквозь.

— Митя… — прошептала она. — Пойдем отсюда…

Но он ее не услышал, и она поняла, что не сможет уйти и оставить его здесь одного.

— Посмотри вниз! — крикнул Митя, и его голос едва донесся до нее, устало прислонившейся к какой-то трубе. — Там так красиво! Ну, иди же сюда…

Он бросился к ней, схватил ее за руку и подтащил к самому краю.

— Посмотри же ты!

И она посмотрела, преодолевая головокружение и ужас, подступивший к самому горлу, перешагнув весь мир застаревших, засохших принципов и правил, всколыхнувшийся в ней. И перед ней раскинулась осыпанная огнями свобода. Весь город лежал у ее ног, и, казалось, нужно было сделать только шаг, один только шаг, чтобы не упасть, нет, чтобы пойти прямо по воздуху, чтобы взлететь, ломая устои и установки, ненужные законы физики, земное притяжение и множество других незыблемых и нерушимых вещей…

— А теперь кричи, — сказал ей Митя.

— Что?.. — растерялась она.

— Кричи. Ты ведь хочешь кричать. Делай что хочешь — кричи, плачь. Тебя никто не видит

— Не могу… — она засмеялась, чувствуя, что тонкая — слишком тонкая — грань отделяет ее от самой банальной истерики.

К тому же она так замерзла и промокла…

Грохот был таким сильным, что Серафима вскрикнул

— Что это?..

Синеватая вспышка недобро и коротко озарила мир.

— Что это?!

— Ты не поняла? Это гроза!

— Митя, это опасно… Надо уходить отсюда…

— Ты что, зачем? Это же круто! Теперь тебя тем более никто не услышит! Кричи, плачь, прыгай — делай что хочешь!

— Я не могу! Ты понимаешь, что я не могу?

— Понимаю. Давай, я закричу с тобой, чтобы тебе было легче… Тебе станет лучше, честно. Это очень помогает. Ну, давай же! На раз, два, три. Ну? Раз… Два… Три…

Он действительно закричал — пронзительно и громко, зажмурив глаза от напряжения. Серафима не заметила, как закричала тоже…

… А дождь все так же хлестал ее по щекам, но теперь она не ощущала ни холода, ни боли, как будто этот сумасшедший с точки зрения нормального человека их совместный крик оградил ее от всех мировых бед, как будто ее боль изверглась из нее с этим криком, ушла, пролилась грязью на жесть, оставив после себя пустоту, которую еще предстоит заполнить…

..А потом они прыгали, взявшись за руки и гремя ботинками по жести, и снова кричали, пока не охрипли.

А потом Серафима Аверина, не в силах справиться с обуревающими ее чувствами и порывом благодарности, обняла Митю, и оба они, поскользнувшись, повалились на мокрую жесть.

— Ты замерзла?.. — тихо произнес Митя. — Ты вся мокрая… Пойдем.

Он оказался совсем рядом, этот непонятный мальчик, живущий в ином далеком мире, который проходил, казалось, так близко, но лишь тихонько касался дыханием.

Они приподнялись, начав двигаться почти одновременно, и замерли на полудвижении, стоя коленями в воде и не разжимая объятий. Митина рука, мелко дрожа, поднялась с плеча Серафимы и коснулась ее виска.

— Тебе холодно… — прошептал Митя.

Мокрые волосы прилипли к его лицу, но его это совершенно не волновало, и Серафима не знала, от чего ее бьет крупная дрожь — от холода или от забывшегося странного взгляда его светло-голубых глаз, прозрачных, как вода.

— Надо идти, — неловко сказала она.

— Подожди… — прошептал он. — Я должен кое-что тебе сказать… Ты знаешь, ты была… и есть… — он засмеялся и уткнулся лицом ей в плечо, и она молчала, не зная, стоит ли ей обнимать его и что будет, если она все-таки его обнимет.

— Это, наверно, гон… Просто у меня никого нет, кроме тебя… Понимаешь? Совершенно никого…

— Митя… — проговорила она осторожно, — Надо идти. Мне холодно.

— Да… То есть нет, подожди… Ты мне как…

— Как сестра, я знаю.

— Да… Наверно… Хотя иногда мне кажется, что это нечто большее… Я просто не знаю… У меня никогда не было сестры…

— Митя, пойдем… Нам надо идти… Митя, мне очень холодно…

Кое-каких успехов она все же добилась — Митины глаза обрели относительно осмысленное выражение

— Сорри… — чуть улыбнулся он. — Конечно… Пойдем…

Они поднялись и, помогая друг другу, спустились на чердак, а оттуда — в подъезд. И все же Серафима не удержалась и бросила последний взгляд на город, свободный и нереально прекрасный в россыпи огней и объятиях весенней грозы…

Возле своей двери Серафима остановилась.

— Ладно… — сказала она. — Наверно, я пойду. Спасибо за все.

— Может, зайдешь? Еще на часик… — он выглядел расстроенным, и это обстоятельство убедило ее в правильности принятого решения.

— Нет, Митя, я пойду. Уже поздно. Родители, наверно, уже волнуются. А ты… Спасибо.

Он улыбнулся и пожал плечами:

— Ты приходи, если что-то случится.

…Дома никто ее не ждал. Родители спали: отец — на диване, а мать — на раскладном кресле в противоположном конце комнаты. В комнате стоял тяжелый запах перегара.

Серафима не стала проходить в свою комнату — она прямиком направилась в ванную, где, освободившись от тяжелой, промокшей одежды, около часа отмокала в кипятке, с наслаждением ощущая, как медленно, но верно ослабевают нервы, за сегодняшний день сделавшиеся похожими на перетянутые струны.

Или не за сегодняшний? То есть не только за сегодняшний?

Кто может точно сказать, сколько дней — месяцев — лет капля за каплей накапливается в нас раздражение, злоба, боль, то, что однажды проливается криком и скандалом, откликаясь на какую-либо сиюминутную и вроде бы совсем не страшную причину…

Не бывает сиюминутных самоубийств, подумала Серафима, растворяясь в горячей воде, — никогда ты не полоснешь себе по венам из-за одного мгновения боли, если всю свою жизнь ты был счастлив… Если все твое существование наполнено смыслом и если этот смысл — цель твоей жизни или хотя бы логичная запланированность ее же — если все это больше и сильнее сиюминутности, ты никогда не сможешь убить себя… Если человек покончил с собой, наверно, следует искать разгадку этого во всей его жизни от начала и до конца, от самого его первого шага, от первой боли и радости… Возможно, у него просто не было ничего, что могло его удержать, и тогда сиюминутность овладела им и столкнула его с шаткой платформы его существования…

Через некоторое время Серафима пробралась в свою комнату, упала на постель и закуталась в одеяло. Все ее тело было расслаблено, и недавняя ссора с Дэном, несколько часов назад казавшаяся самой страшной бедой на свете, отошла на второй план, подернулась туманом и казалась несложной задачкой, решить которую — дело времени, не больше.

Когда Серафима заснула, ей снились огни, много огней. Они метались в черном пространстве, сквозь которое летел куда-то вниз стремительный серебряный ливень. Яркие вспышки синего и красного цвета на мгновения озаряли неограниченное пространство, и в нем вставал, неуловимо, но непрестанно меняясь, город, который Серафима знала и не знала одновременно.

…А еще она летала.

Это было очень просто — только легко оттолкнуться от края крыши, сделать первый шаг, а дальше… Дальше начиналось счастье.

Полет был легким, только иногда, опускаясь слишком низко над ночной улицей, Серафима встречала телом сопротивление ветра, и тогда она спешила снова набрать высоту, потому что, вопреки всем законам природы, ветер становился сильнее и злее как раз на подходах к земле. А над крышами ветер становился легким, приятно овевающим лицо, и чем выше поднималась Серафима, чем более игрушечным становился город где-то внизу, тем легче было управлять собственным телом и тем сильнее и ярче становилось упоение…

Наутро упоение обернулось жаром и головокружением. Мама, зашедшая в комнату, чтобы разбудить Серафиму и отправить ее в универ, а также отчитать за вчерашнее возвращение неизвестно когда, побежала за градусником. В результате Серафиму оставили дома в постели, перед которой на стуле тут же построилась батарея баночек со всякого рода лечебным питьем.

Серафима не расстроилась. Она решила, что ей просто необходима пара дней ничегонеделания. Но только пара дней. Потому что дольше — это уже скучно. Это уже можно выть и лезть на стены. Тем более что Дал Же Бог Фамилию ждет не дождется, когда же Серафима свет Юрьевна принесет ему интересный материал про наркотик под названием Мир, а вышеупомянутая Серафима, как говорится, ни в одном глазу…

На следующий день пришел Дэн.

— Симочка, к тебе Денис, — сказала мама, заглянув в комнату, и тут же посторонилась, пропуская его вперед, и Серафима почувствовала, как бешено колотится ее сердце.

— Привет, — сказал Дэн, присаживаясь на край ее постели. — Как здоровье?

— Отвратительно, — призналась она.

— Ну что же ты… Где умудрилась?

— Не знаю…

Она поняла, что никогда не сможет рассказать ему о том, что было на крыше. Он бы не понял. Хороший, просто замечательный, лучший на свете, но некоторые вещи он не мог понять.

— Сима…

Его руки осторожно и бережно коснулись ее плеч, и мир качнулся и замер, как было всегда, когда он прикасался к ней.

— Извини меня, Сима.

— За что?..

Ах, как предательски срывается голос… Как было подло с его стороны вот так сразу сыграть ва-банк, почти не отдав должное пустому трепу на общие темы…

— За то, что было у меня дома.

— Но ведь ты ни в чем не виноват…

— Сима, ты же сама знаешь, что не бывает неуправляемых ситуаций. Я мог как-то повлиять на ход событий. Я этого не сделал, значит, я виноват.

— Я тоже… была хороша.

— Не спорю, — Дэн улыбнулся. — Но моей вины все же больше. Извини меня, и давай забудем об этом. Ладно?

— Конечно…

Он снял очки уже в процессе сближения губ, и Серафима еще успела в очередной раз поразиться некоторому уверенному изяществу и быстроте этого движения. Однако через миг Серафима забыла обо всем, как бывало с ней всегда, когда он целовал ее…

— Я же болею… — прошептала она, отстранившись через долгую минуту. — Заразишься…

— Ну и плевать… Это не самое страшное, чем ты можешь меня заразить. Я имею в виду, теоретически…

— Дэн…

— Что?

— Так, ничего…

Он снова обнял ее, и мир вернулся на круги своя.

На самом деле человеку надо немного, чтобы быть счастливым, подумала Серафима, так необыкновенно немного, что, при детальном рассмотрении, это кажется даже смешным… Но что мне делать, если я так люблю его? Люблю, хотя никогда не скажу ему об этом…

А за окном расцветал свежестью город, омытый первой весенней грозой…

——————————

[1] Перевод С. Гончаренко.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть II. Глава III.      ::      оглавление      ::      Часть II. Глава V. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites