главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть II. Глава V.      ::      оглавление      ::      Часть II. Послесловие. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть вторая. И шестикрылый Серафим…


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Подделываясь под явь,
как тень пустая,
впереди желанья
идет надежда,
и ложь ее,
как феникс, встает
из ее же пепла.
Густаво Адольфо Беккер[1]

…Если бы у Серафимы Авериной спросили, кто же виноват, что все вышло именно так, а не иначе, она бы только усмехнулась. Ей некого обвинять, потому что после разговора с Дэном вечером того же дня она сама пошла к Мите.

Просто она помнила, что однажды, когда ей было плохо, Митя смог ей помочь.

Митя открыл ей дверь, такой же блаженно-неопрятный, как и всегда, и на миг Серафиме показалось, что с того вечера, когда прогремела первая этой весной гроза, прошло всего несколько часов.

— Что-то случилось? — сразу же понял Митя, как только она прошла прямиком на кухню и стала нервно чиркать спичкой, пытаясь прикурить. Спички, видимо, отсырели, поэтому не поджигались, и Серафима швырнула их на пол.

— Что с тобой, Симка? — голос Мити прозвучал совсем рядом.

Не спрашивай, ни о чем меня не спрашивай, разве ты не видишь, что именно сегодня, именно сейчас я устала, безжалостно устала считаться сильной и умной, современной и циничной, мне больно так, как бывало больно в детстве, когда мальчишки при мне убивали кошку…

Потому что у меня нет Дэна.

Мне двадцать лет, но я устала так, как моя мать не устала в сорок… Я стараюсь не думать об этом и почти не думаю, но сегодня я устала не думать…

— Я могу тебе помочь, — негромко, но уверенно и спокойно произнес Митя.

— Да, — она подняла на него дикие от боли глаза. — Я не знаю, почему, но мне кажется, что можешь.

Митя промолчал.

— Ты собираешься сегодня ночевать дома? — спросил он через минуту.

Серафима пожала плечами. Митя молчал, ожидая ответа, и тогда она выдавила из себя, едва разлепив губы:

— Мне все равно.

Митя ушел в комнату и появился минут через десять, одетый в более приличные джинсы, чем были на нем до этого.

— Пойдем, — сказал он.

— Куда? — устало спросила Серафима.

Она уже пожалела, что пришла.

— К моим друзьям. Они тебе помогут, честно.

Она устало поднялась и прокомментировала, окинув Митю хмурым взглядом:

— Тебе что, надеть больше нечего?

Вопрос был задан для проформы — Серафима отлично знала, что нечего, кроме этой затертой джинсовой курточки и ботинок, которые скоро придется подвязывать веревочками. Замечание о его внешнем виде Митя пропустил мимо ушей.

Они вышли на улицу, встретившую их светом фонарей, как будто выхватывающим из несущейся мимо жизни случайные островки, заключая их в круг света с размытыми, неровными границами.

— Ну? И куда теперь?

— На остановку.

Дальше они шли молча. Потом так же молча сели в полупустой автобус. Серафима редко ездила этим маршрутом — он шел куда-то на окраины.

— Слушай, ты действительно думаешь, что мне поможет то, что ты можешь мне предложить? — усмехнулась Серафима.

Она уже немного успокоилась и сожалела, что ее понесло куда-то с этим юным растаманом, на которого с опаской посматривали немногочисленные пассажиры автобуса. Серафима едва не рассмеялась, подумав о том, какую комичную пару они собой представляют на самом деле — девица с неестественно рыжими, явно крашеными волосами, в модных черных клешах и коротенькой, в меру потрепанной, но еще вполне приличной джинсовой курточке и этот… деклассированный элемент.

На вопрос Серафимы Митя ненадолго задумался, потом сказал:

— А ты знаешь, что я могу тебе предложить?

Она пожала плечами.

— Конечно. Выкурить косячок. Только я не думаю, что это решит все мои проблемы.

— Это — нет, — неожиданно согласился с ней Митя. — Но то, что я хочу тебе предложить, гораздо лучше. И оно действительно решит все твои проблемы.

— Оно?

— Ну, он… Это неважно.

— И как же это «оно» решит мои проблемы? — Серафима засмеялась и уловила в своем смехе нотки истеричности. — Сделает так, чтобы отец бросил пить? Или так, чтобы ему стали платить нормально? Или восстановит компартию?

«Или вернет мне Дэна»…

— Нет, — ответил Митя. — Ты просто пока не понимаешь, что на самом деле все это не имеет значения.

— Правда? — она снова рассмеялась, и некоторые пассажиры обернулись на нее, потому что в этом смехе истеричность послышалась уже отчетливо и громко.

— Правда. Ты пока просто не знаешь… Ты увидишь совершенно новый мир.

— А ты уверен, что этот твой новый мир поможет мне? Ты уверен, что я захочу его принять?..

Она хотела сказать что-то еще, но осеклась, как будто ей резко перекрыли воздух.

Принять мир…

Принять Мир…

— Ты просто не знаешь, о чем говоришь, — продолжал между тем Митя. — Тебе кажется, что то, что ты сейчас имеешь — это главное, это важно… Ты как домохозяйка, которой бог открывает рай, а она не идет из-за того, что у нее в ванной замочено белье.

— Митя… — она пропустила мимо ушей и домохозяйку и бога, она думала только об одном, — куда мы едем?..

— Увидишь, — ответил он, и она поняла, что он просто не хочет, чтобы она знала, куда он ее везет.

Да, ведь Юля Глазина тоже сначала не знала… Ее привела Тишь. Сама Юля не имела права кого-то вести. Теперь Серафиму ведет Митя. Неужели… Неужели?!!

Плохое настроение сняло как рукой. Мгновение — и Серафиму подняло на крутой волне азартной адреналиновой дрожи. Она была так близко…

Господи, неужели Митя?.. Нет, об этом пока не надо думать… Как там говорила Скарлетт о'Хара? Я подумаю об этом завтра.

Наверно, надо будет сделать вид, что испугалась, пообещать больше не приходить… Главное — попытаться понять, что это за Мир и с чем его едят. Или нюхают. Или колют. Да, точно. Колют. Юля говорила, что какой-то парень там у них боится делать себе укол и ему вкалывает Тишь.

У них у всех, наверно, прозвища. Ведь Тишь — тоже не имя. А интересно, как они называют Митю?

Серафима спохватилась и едва сдержала азартный оскал. Ей надо было оставаться разбитой и убитой.

— Мы выходим, — сказал Митя, тронув ее за плечо.

Выйдя из автобуса, Серафима оказалась в совершенно незнакомом районе. При всем своем желании она не смогла запомнить направление, в котором ее вели, потому что приходилось уделять слишком много внимания дороге — сплошная грязь и ухабы, какие-то стройки, заборы и подворотни. Возможно, и даже скорее всего, Митя специально вел ее такими зигзагами.

И поэтому Серафима не заметила, как оказалась перед одиннадцатиэтажкой напротив которой жутковато вырастала из асфальта какая-то стройка.

В нужную дверь на последнем этаже Митя позвонил явно условным звоном, через некоторое время послышались шаги и открыла симпатичная девочка со спокойным взглядом карих глаз и длинными русыми волосами. Появлению незнакомого лица девушка не удивилась.

И Серафима услышала гулкий, учащенный ритм своего сердца…

Войдя в квартиру, Серафима оказалась в прихожей, оклеенной порядком ободранными обоями с изображением каменной кладки, по которой вьются какие-то ветки.

— Раздевайся, — сказал Митя, снимая куртку.

— Позвать Игоря? — спросила девушка.

— Да, наверно, — кивнул Митя.

Серафима вспомнила, что Тишь и Юля упоминали какого-то Игоря. Наверно, он здесь главный.

Да, кстати, есть еще Тишь. И с ней нужно будет что-то делать.

Что же необходимо сделать с Тишь, Серафима придумать не успела, потому что появился тот, кого называли Игорем. И Серафима почувствовала растерянность.

Нет, она не рисовала мысленно образ этакого отрицательного гуру, пророка новой жизни, но все равно мозг автоматически выдавал два донельзя стереотипных варианта — лысого нагловатого «чувака» в черном и кожаном и с пакетиками и шприцами, торчащими изо всех карманов, либо просветленного гипнотизера в белых одеяниях и с вечными раскладами про новый мир и настоящее счастье.

На самом деле Игорь не был ни тем, ни другим.

Лет тридцати, невысокий, коренастый, одетый в простой серый свитер и джинсы. Слегка небритый, с длинными волосами, собранными в «хвост». Если бы у Серафимы Авериной спросили потом, почему этот самый Игорь так сразу неосознанно понравился ей, она бы, наверно, нашла что сказать, но для этого ей пришлось бы пережить еще раз встречу с ним. Наверно, она обвинила бы во всем очки. Он носил такие же очки, как и Дэн, — с фотохромными линзами и тонкой оправой овальной формы. И вообще в нем было что-то от Дэна — эта чуть ироничная серьезность, рассудительность.

— Здравствуйте, — сказал Игорь, едва кивнув Мите. — Меня зовут Игорь. А вас?

— Серафима…

— Наверно, нам следует поговорить, — Игорь приглашающе-мягким жестом указал на ближайшую дверь.

— Наверно, — она пожала плечами и прошла в небольшую полупустую комнатку, освещенную только настольной лампой.

Там Серафима села на какой-то затрапезный диванчик. Игорь опустился рядом, но держался на приличной дистанции, именно так, как хотела Серафима.

— Так о чем мы должны говорить? — справившись с собой, Серафима неловко усмехнулась.

— О чем хотите, — Игорь улыбнулся, и выяснилось, что улыбка у него замечательная и ясная. — Можно о вас. Или лучше на «ты»?

— Вам — да, — усмехнулась Серафима. — А мне? Вы ведь старше.

— А это имеет значение?

— Для кого как.

— Хорошо. Тогда я скажу, что для меня не имеет. Это поверхностно.

— Все, что поверхностно, не имеет значения?

— Я думаю, что да.

— А что поверхностно?

— Почти все, что нас окружает и что мы привыкли считать своим миром. Скажем так, то, что мы называем миром, какие-то его составляющие. Ты должна меня понять, раз пришла сюда.

— Должна, — кивнула Серафима, потому что действительно хотела его понять. — Но не кажется ли вам, что вы говорите несколько банальные вещи?

— И чем же они банальны?

— А тем, что то же самое говорит любой новый проповедник в каком-нибудь Свете Мира. Когда бог зовет, надо бросать все и идти за ним, невзирая на плачущих детей и замоченное белье.

— Про детей я Мите ничего не говорил, — усмехнулся Игорь, — это он уже добавил от себя.

— Я поняла, что Митя поет с чужого голоса.

— Для него этот голос давно стал своим. Раз уж мы зашли в эту область, и ты упорно не желаешь говорить о себе, давай поговорим о других. Например, о Мите. Я так понял, что ты знаешь его достаточно давно. Скажи мне, у тебя не появилось ощущения, что в последнее время он выглядит счастливым?

— В последнее время он выглядит грязным.

— Это поверхностно.

— Ничего себе поверхностно!

— Разве нет? Скажи мне, Серафима, твой внутренний мир, то, что, по сути, и есть истинная ты, изменяется в зависимости от того, вымыла ли ты сегодня голову?

— Нет, — Серафима усмехнулась, потому что это становилось все интереснее и интереснее. — Но вот чувствовать я себя буду по меньшей мере неуютно.

— Правильно. Потому что этот неуют будет вызван твоим несоответствием с правилами Поверхностности, которые вдолбили в тебя и в сотни таких, как ты. Подожди, не возражай мне, я еще не договорил. Нами… то есть вами управляет Поверхностность, Серафима. Одна большая глобальная Поверхностность. И мы подчиняемся ей, как не подчиняемся никогда и ничему. Определенный стиль в одежде — тоже Поверхностность. Мне приходилось видеть, как люди едва ли не жертвовали собой ради возможности одеться определенным образом. Я уже не говорю о деньгах, которые на это уходят. Хотя одежда ведь совершенно не влияет на то, каков человек на самом деле. Но Поверхностность прочно формирует образ мышления и даже мораль.

— То есть деньги — это Поверхностность?

— Да, безусловно.

Неожиданно для себя она отметила, что разговаривает с ним, как с давно и прочно знакомым, как с Островко или Алинкой, как с Дэном… Она ожидала совершенно не этого.

— И вы предлагаете мне избавиться от Поверхностности?

— Он нее невозможно избавиться, — Игорь тоже в свою очередь вел себя так, будто знал ее лет десять, — она все равно будет существовать хотя бы на уровне рефлекса. Но я могу сделать так, что она перестанет иметь для тебя значение, — он сделал паузу, как бы раздумывая, стоит ли подходить к основному. — Митя объяснил тебе, что тебя ждет?

— Не особенно, — призналась Серафима, почти не погрешив против истины. — Он отделался общими фразами про новый мир, который меня ожидает.

— Серафима, — Игорь с улыбкой посмотрел ей прямо в глаза, — можно задать тебе нескромный вопрос?

— Наверно, да.

— Зачем ты пришла?

— В смысле?.. — растерянно пробормотала она.

— Понимаешь, мне не кажется, что ты нуждаешься в моей помощи, — он говорил с улыбкой, и Серафима не замечала в нем раздражения или злобы.

— Митя позвал… — начала она и осеклась под его взглядом.

— У тебя что-то произошло? — спросил Игорь. — Я не спрашиваю, что именно — это твое, личное, ты можешь этого не говорить. Скажи только — произошло?

— Да, — ответила Серафима.

Как хорошо сошлось, что ей почти не приходится врать…

— Тебя увидел Митя и предложил поехать с ним?

— Да.

— И ты понятия не имеешь о том, что тебя ждет? Только честно, Серафима. Пока мы говорили с тобой честно. По крайней мере, я.

— Я примерно предполагаю, — призналась Серафима.

— И насколько примерно?

Серафима решилась.

— Я знаю, что мир, о котором говорил Митя, — это наркотик. Я права?

Игорь засмеялся. Серафиме казалось, что время не остановилось, но растянулось, стало вязким, как тесто.

— Ну, в чем-то ты права, — сказал, наконец, Игорь. — Опять же, ты верно уловила суть, хотя и поверхностную. Но ты пришла… Почему? Ты согласна с подобным выходом? Прости, что я тебя вот так допрашиваю, но мне почему-то кажется, что ты должна считать, что наркотик — не выход.

— Я действительно так считаю, — честно призналась Серафима. — Но я кое-что слышала и поняла, что знаю далеко не все… Ведь именно ваш наркотик называют Миром, так? Я не ошиблась?

— Нет, ты не ошиблась, — ответил Игорь. — Но что это меняет?

— То, что если это правда… То, что говорят про Мир… Тогда, наверно, он мог бы мне помочь…

— Ты уверена в этом?

— Да, — ответила она уверенно, потому что на миг действительно поверила в то, что говорила.

— То есть ты готова принять Мир? — Игорь смотрел на нее поверх очков (как Дэн, господи, совсем как Дэн…) с пристальной мягкостью. — Готова безоговорочно?

— Нет, — быстро проговорила она, вздрогнув от охватившего ее неожиданного страха. — Нет, я еще не уверена…

— Что ты знаешь о Мире?

— Это правда, что он не вызывает привыкания?

— Скажем так, он не вызывает того, что принято называть привыканием.

— Наверно, это единственный шанс… Но я не знаю точно… Я не уверена… — и тогда она подняла на него чистые глаза и сказала самое главное, то, ради чего пришла, на что надеялась: — Можно мне посмотреть… на тех… кто уже принял Мир? Понимаете, я должна увидеть их… Понять, что все верно, то, что вы говорили… Ведь… Ну поймите же, я вас… совсем не знаю…

Он задумался, и несколько минут молчания стоили Серафиме огромного количества нервных клеток. Прежде всего она ожидала, что Игорь вежливо поблагодарит ее за содержательную беседу и попрощается.

А ведь она так близко! Буквально в двух шагах! Как это больно — проигрывать, когда победа совсем рядом и стоит только протянуть руку…

— Ну что ж… — заговорил Игорь. — Наверно, ты имеешь право удостовериться, что я тебя не обманул. Пойдем.

Он поднялся, и Серафима машинально сделала то же самое.

— А… куда? — глупо спросила она.

— Ты хотела увидеть принявших Мир, — ответил Игорь. — Идем. Ты их увидишь. Только старайся не выделяться и не обижайся, если некоторые из них проявят настороженность. Они сейчас как бы вне Поверхностности, они — сообщество. Ты — вне сообщества. Но ты сама так захотела.

— Да, я знаю, — торопливо заверила Серафима и добавила, подумав: — Спасибо…

Игорь провел ее по коридору к той самой двери, в которую ушла девочка с русыми волосами. Из-за двери доносились негромкие голоса и музыка — неуловимая и расплывчатая, какую слушала иногда Серафима, чтобы расслабиться или снять головную боль. За дверью оказалась комната. Серафима даже представить не могла, что когда-нибудь окажется в таком просторном и уютном помещении с полным отсутствием мебели, желтоватыми обоями и какими-то абстрактными картинками на стенах.

…Их было около двадцати пяти — тридцати человек. Все — молодые, некоторые даже очень молодые. Они сидели или лежали на полу, вдоль стен, и в первый момент показались Серафиме совершенно одинаковыми. Потом она поняла, что такое впечатление создавали их улыбки и взгляды, как будто разным людям какой-то сумасшедший гример нарисовал одни и те же глаза и губы.

Бросилась в глаза еще одна особенность: присутствующие в комнате как бы делились на две группы. Первые выглядели как люди, давно и безнадежно плюнувшие на свой внешний вид. Вторые — а их было большинство — казались совершенно нормальными. То есть казались бы… Если бы не эти самые улыбки и взгляды, одинаково, блаженно счастливые. Среди этого большинства Серафима разглядела девочку Юлю. Юля взирала на Серафиму с удивлением и растерянностью. Потом она медленно перевела глаза куда-то в угол, и, проследив за ее взглядом, Серафима увидела Тишь, откинувшуюся к стене, и закрывшую глаза. Кажется, на внешний мир она реагировала слабо, и Серафима внутренне порадовалась этому.

Внимание, оказанное ей в желтой комнате, отличалось так же, как и внешние образы собравшихся. В глазах тех, кто еще не совсем плюнул на себя можно было при желании разглядеть искры интереса к новому человеку. Серафима решила для себя, что эти люди в той или иной степени являются новичками.

Но гораздо сильнее ее внимание привлекли именно те, кто не отреагировал на ее появление совершенно. Таких была примерно четверть. Скорее всего, это были ветераны, начавшие принимать Мир еще до того, как о нем заговорили. Среди ветеранов Серафима выделила ту самую девочку, открывшую ей дверь и… Митю.

Она должна была этого ожидать. Он привел ее. Значит, имел на это право. Или была еще надежда, слабенькая и хиленькая, но все же была? Надежда, о которой узнаешь только тогда, когда теряешь ее…

Серафима забилась в угол, который, как бы специально, был достаточно темным, чтобы присутствующие через несколько минут напрочь забыли о ней. Теперь она могла наблюдать.

Они любили Игоря. Любили, если не сказать — боготворили. По крайней мере, те, кто еще мог реагировать, заулыбались и начали подползать к нему, как слепые щенки еще не к матери, но к ее запаху, теплу… Юля Глазина оказалась ближе всех к своему кумиру и едва не задохнулась от радости. Игорь сидел к ней боком и не мог ее видеть, но, наверно, он уже научился ловить эти теплые волны немого обожания. Он почти не глядя протянул руку и прикоснулся к плечу Юли ласковым успокаивающим движением.

Какой-то мальчик вполне приличного вида подобрался к Игорю и начал что-то говорить ему торопливо и тихо. Даже Серафиме было ясно, что мальчику необходимо выговориться и в слушателе он нуждается гораздо больше, чем в собеседнике. Игорь, конечно, тоже понимал это, и поэтому не вставлял ни слова, только кивал, и его приятное скуластое лицо выражало понимание и принятие всего, что ему скажут.

Они улыбались ему. Они норовили прикоснуться к нему. Он был для них Богом, который слушал их, понимал и принимал.

Серафиме потребовалось некоторое время, чтобы «принюхаться» и перестать инстинктивно задерживать дыхание. В комнате висел пластом тяжеловатый запах немытых тел и заношенной одежды, и волны обожания были, так сказать, с душком.

Митя улыбался. Точно так же, как в последние несколько недель, просто Серафима тогда не могла понять причины такой улыбки. Митя был счастлив. Он больше не искал дверей и окон.

У Тишь было совершенно отсутствующее и чужое, оплывшее лицо. Серафима хотела только одного — чтобы она подольше оставалась в состоянии «прихода» и не открывала глаз.

Девочка с русыми волосами сидела, привалившись к какому-то парню, одетому в достаточно приличные шмотки, качественные, но как будто чужие, мятые, случайные. И, невзирая на то что у парня падали на глаза грязноватые черные волосы, а выражение лица никак нельзя было назвать осмысленным, Серафима отметила, что мальчик ничего. Именно такие слишком правильные физиономии она так не любила. К тому же эта показалась ей знакомой, но она знала, что всегда оборачивалась на такие лица, чтобы тут же забыть их.

Музыка плыла по комнате, и в глазах тех, кто еще мог говорить и слушать, мерцающими искрами отражалось что-то, что студентка третьего курса филологического факультета Серафима Аверина не могла понять и осмыслить. Просто не могла. Но надеялась, что сможет.

Отрешенные, забывшиеся, счастливые лица.

Митя. Русоволосая девочка. Тишь. Юля Глазина. Красивый парень с грязными волосами. И — многие, многие, многие, как будто их было не три десятка, а три тысячи…

…Звонок, прозвеневший согласно условленному ритму, заставил Серафиму вздрогнуть. Новички оглядывались удивленно и чуть растерянно. Из «ветеранов» никто даже не пошевелился.

— Мышонок, — позвал Игорь.

Митя открыл глаза, поднялся и вышел из комнаты. Через некоторое время он вернулся, и следом за ним в комнату вошла худенькая черноволосая девочка, то ли казашка, то ли татарка, одетая в узкие черные джинсы и черную мужскую рубашку.

Девочке было плохо — Серафима поняла это сразу. Девочка выглядела так же, как Тишь, когда Серафима следила за ней, разве что девочку трясло сильнее, и она судорожно стискивала руками плечи, как будто старалась сжать себя до предела. Длинные спутанные волосы густого черного цвета почти закрывали ей лицо.

Игорь понял все еще раньше Серафимы и, вскочив, мгновенно оказался рядом с девочкой.

— Инга… — он осторожно взял ее за руки и попытался разжать их и отцепить от одежды. — Инга, послушай меня…

Девочка по имени Инга еще сильнее стянула на плечах рубашку, но, взглянув на Игоря сквозь занавесь упавших на лицо волос, как-то немного успокоилась и стала трястись поменьше.

— Инга…

Его руки нажали сильнее, и она разжала скрюченные судорогой худые пальцы.

— Инга… Почему ты не пришла раньше?

Она с трудом разлепила губы и выдавила из себя хрипло, так же, как Тишь, когда Серафима услышала ее в первый раз:

— Н-не было… д-денег не было…

— Инга, причем здесь это?.. Ты же понимаешь, что…

Игорь осекся и, обернувшись, увидел Серафиму. Их взгляды встретились, как у героев старинного романа или современного сериала. Потом Игорь бросил быстрый взгляд на новичков. Слишком быстрый. Серафима поняла, что он принял какое-то решение.

— Энни! — позвал он.

Девочка с русыми волосами, та, что открыла Серафиме дверь, подобралась к Игорю, усадившему Ингу на ковер. Красивый парень, на плече которого дремала Энни до этого, открыл глаза, явив миру отрешенно-бессмысленный взгляд.

В тот момент, когда в поле зрения появился маленький одноразовый шприц, остро блеснувший иглой, Серафима поняла, что нужно отвернуться. Но не смогла этого сделать.

Игорь что-то негромко и ласково говорил Инге в то время, как Энни проворно закатывала ей рукав рубашки и перетягивала предплечье тонким жгутом

Инга не реагировала ни на что, кроме Игоря. Он улыбался ей, что-то говорил, и она смотрела в его глаза проясненным взглядом.

Кто-то шевельнулся справа от Серафимы, и она быстро обернулась, ожидая увидеть пришедшую в себя Тишь. Но это был всего лишь красивый мальчик, покинутый Энни. Он неотрывно смотрел на иглу, и в его мутном взгляде проблеском сознания стоял страх. Потом парень медленно закрыл глаза, и Серафима автоматически отметила, что это, наверно, и есть тот самый Художник, который боится иглы и которому помогают делать инъекции.

…Быстро повернувшись, она успела уловить как раз тот момент, когда игла вошла в вену на локтевом сгибе. Инга вздрогнула, закусив губу. Потом Энни расправила рукав ее рубашки и помогла Игорю переместить девочку к стене, где ее и оставили, сжавшуюся и снова обхватившую руками плечи. Прошло немного времени, прежде чем Инга расслабилась. Глаза ее подернулись дымкой и закрылись, голова безвольно мотнулась, руки упали с плеч и повисли вдоль тела. И улыбка… Серафима уже знала эту улыбку.

Счастье. Неземное, необыкновенное счастье. Покой и умиротворение.

Страшное счастье. Безумное и бездумное.

Счастье, сужающее зрачки до черных точек. Требующее новой и новой пищи. Медленно проникающее в сознание и заполняющее его собой.

Они не люди, подумала вдруг Серафима, и ей стало страшно. Они не люди, они всего лишь носители этого самого счастья, оно давно уже заполнило их, не оставив ничего, кроме себя…

Она наткнулась на спокойный серый взгляд Игоря, как на преграду. Это был взгляд человека, который знает, о чем думает собеседник, потому что его — собеседника — старательно вели именно к этим мыслям.

Сквозь мелодию до Серафимы едва донесся чей-то счастливый смех. Это смеялась Инга, блаженно выгнувшаяся и откинувшаяся на ковер. Точеные черты ее необычного лица, казалось, расплылись, потеряли тонкую четкость очертаний.

— Ну что… — произнес спокойный голос совсем рядом, и Серафима вздрогнула от неожиданности. — Думаю, теперь ты поняла, что я могу тебе предложить.

— Да, вполне… — она засмеялась и подумала, что, кажется, сейчас заведется и выскажет этому прихиппованному теоретику все, что она думает о таком спасении.

Игорь сел рядом с ней и вдруг улыбнулся, посмотрев ей прямо в глаза.

— Давай я угадаю, — сказал он тихо и почти весело. — Ты… ну, скорее всего, журналистка. Тебе дали задание написать про новый наркотик, что ты и стараешься сейчас сделать. То есть сейчас ты стараешься набрать материал. Я прав?

Упс, подумала Серафима.

— Да, — а голос спокоен, так потрясающе спокоен, что даже самой страшно. — Я действительно журналистка. То есть еще студентка… Но вы напрасно рассчитывали на должный эффект — ясно, что вы знаете это от Мити.

— Митя совершенно ничего не говорил мне о том, чем ты занимаешься по жизни, — Игорь смотрел на нее открыто и прямо, поверх очков (совсем как Дэн…). — Я думаю, что не ошибусь, если предположу, что он вряд ли это знает. Твоя будущая профессия относится к Поверхностности, от которой Митя практически отстранился.

— Тогда… — она скептически усмехнулась, — поясните свой дедуктивный метод.

— А здесь ничего сложного нет. Просто ты изначально вела себя как журналистка. Когда мы разговаривали с тобой, у меня было такое ощущение, что ты берешь у меня интервью. А потом ты вдруг начинала играть в испуганную девочку, у которой что-то произошло. Видимо, это была именно та роль, на которую ты настроилась с самого начала.

— Но у меня действительно кое-что произошло…

— Не исключаю этого варианта. Но это кое-что не было настолько критично, чтобы ты забыла о своих… профессиональных обязанностях. Нет, конечно, ты можешь оказаться агентом какой-нибудь разведки, но тогда ты вряд ли допустила бы столько ошибок.

Он замолчал, глядя на Серафиму веселыми серыми глазами.

Серафима улыбнулась. Это была легкая улыбка человека, которому в лицо выдают информацию о нем же самом, причем настолько неправдоподобную, что ее даже как-то смешно опровергать. Но улыбка являлась не более чем защитной реакцией, «визуальным рядом», за которым Серафима Аверина судорожно пыталась сообразить, что же делать и как выпутаться из создавшейся ситуации.

— Хорошо, допустим, все это правда… — она усмехнулась ему в лицо со всей легкостью, на которую только была способна. — Тогда объясните мне, почему вы не выставили меня сразу, а привели сюда и показали… все это?

— Мы подошли к основному, — его улыбка неуловимо поменяла оттенок, стала грустной. — Насколько я смог тебя понять, Серафима, ты достаточно настойчивый человек, чтобы продолжать начатое дело любой ценой. Тем более такое интересное дело… Значит, выставив тебя на улицу, я только спровоцирую тебя на другие способы добычи информации, более… извилистые. Тогда тебе придется положиться на собственные выводы, не подкрепленные ничем, потому что у тебя не будет возможности добыть достоверные сведения. В любом случае статья выйдет, но насколько она будет близка к истинному положению вещей… Сама понимаешь, за это никто не поручится. Я подумал, что будет лучше, если ты увидишь все сама и сделаешь выводы на основе увиденного, а не услышанного бог знает от кого.

— А вы не боитесь, что эти выводы будут нелицеприятны для… вас лично и той деятельности, которой вы занимаетесь? — жестко усмехнулась Серафима, забыв о том, что решила все отрицать.

— А какой же деятельностью я занимаюсь? — Игорь смотрел на нее с откровенным интересом, и она не смогла почувствовать к нему отвращение или ненависть. Не смогла, сколько не старалась.

Он был слишком открыт и спокоен. С ним было слишком интересно говорить. Он был слишком похож на Дэна.

— Вы наркоторговец, — хмуро бросила она. — Ну, пусть не наркотиков, а наркотика, это не меняет дела…

— Меняет, — мягко поправил ее Игорь. — Очень даже меняет. Для них, — он кивнул на ребят, которые, погрузившись в мелодию и собственный мир, даже и не подозревали, о чем говорит с какой-то незнакомой девчонкой их… учитель? Предводитель? Спаситель? Кто?!

— Ничего подобного. Наркотик остается наркотиком, что бы вы про него не говорили. Я же видела, как ломало эту девочку

— Ингу? Не знаю, поверишь ли ты мне, Серафима, но это была не ломка.

— Ой ли? А что же?

— Инга пришла к нам недавно… Относительно недавно. Поэтому Мир пока не помог ей в полной мере. Она приняла его всего несколько раз. А то, что ты видела… Это обычная депрессия. То есть обычная для нее, а не для нас с тобой.

— Вы хотите сказать, что то, что я видела, было всего лишь нервной реакцией?

— Да. Видимо, у нее что-то опять произошло. Или не произошло.

— В смысле?

Он улыбнулся. Он был близко и одновременно далеко, он видел больше, чем могла Серафима, и она ощущала это с каждой минутой, с каждой секундой их странного разговора, на который она никак не рассчитывала…

— Понимаешь, жизнь разных людей складывается по-разному, да и люди сами слишком отличаются друг от друга, чтобы можно было как-то равнять их по одному признаку. Однако мы слишком часто берем за эталон свой ритм жизни и не можем понять тех, кто рядом. Ты деятельный человек, Серафима, у тебя много друзей, учеба, работа, наверно, есть любимый, я угадал? А у этой девочки — Инги — ничего этого нет.

— То есть… как?

— Ты даже не можешь себе этого представить? Легко тебя понимаю. Этого многие не представляют. Она приехала из какого-то пригорода два года назад, поступила в Художественное училище…

— Она художник?

— Нет. У нее есть некоторые способности, и, наверно, у себя дома она считалась талантливой, наверно, ее на это настроили родители… Потом они отправили ее поступать в училище, где она поняла, что способности — это не талант. Она увидела тех, кто талантлив на самом деле. Из-за некоторой неконтактности она так и не завела себе друзей. Парня у нее тоже нет. Она одинока, понимаешь? Совершенно одинока.

— Как она попала… сюда?

— Привел Художник, — кивком головы Игорь указал на того парня, к которому снова прижималась Энни.- Тоже, кстати, занимательная личность. Такие, как он, обычно вызывают антипатию у таких, как ты. Мальчик при деньгах и при вполне оправданном самомнении. Однажды попал в ментовку, его сильно избили и попытались изнасиловать. Ему повезло — вовремя вернулся начальник тех подонков и успел все пресечь. Конечно, он не стал возбуждать никакого дела, просто приказал убрать парня из помещения и забыть об этом навсегда. Кажется, он неплохой человек, и, возможно, он вынудит тех ублюдков подать заявления об уходе, но вот Художнику это уже никак не поможет.

— Но ведь его не изнасиловали… — Серафима недоуменно шевельнула плечом. — С чего же он… так?..

Игорь усмехнулся.

— Сразу видно, что ты не подвергалась попыткам изнасилования. Слава богу, конечно… Просто тогда бы ты понимала, что это означает. Дело тут не в том, удалась попытка или нет, понимаешь? Дело в осознании, что это может произойти именно с тобой. В любую минуту. Именно это и сломало Художника. Да к тому же для парня изнасилование не менее страшно, чем для девушки. И даже более. Наше общество не подготовлено к тому, чтобы оказывать помощь в подобных ситуациях. Да и чувство собственного достоинства, убитое в человеке раз и навсегда, у нас не считается какой-то особой травмой. Общество всего лишь повторит то, что сказала ты, Серафима: изнасилования не было. Значит, не случилось ничего страшного.

— Вы прямо монстра какого-то из меня сделали… — Серафима неловко усмехнулась.

— Нет, конечно, ты не монстр. Ты просто выражаешь всеобщую точку зрения. Понимаешь, я даю этим ребятам Мир, в котором они не то чтобы забывают что-то, но могут его адекватно воспринимать и жить дальше. Память не мешает им.

— А они живут? Посмотрите на них — они живут?!

— Насколько я знаю, вполне. Ты видишь сейчас только часть их жизни, Серафима. Не спеши с выводами. А на самом деле… Ты думаешь, у некоторых из них есть в жизни что-то кроме этого дома? Посмотри на нее, — он указал на Энни, забывшуюся на плече у Художника. — Ничего, понимаешь? Абсолютная пустота. Забитая мать, вечно пьяный отец. И никаких особых талантов и способностей. Обычная серая девочка. Очень мягкая, добрая и ранимая, что сейчас не то чтобы не котируется как необходимое качество, а даже презирается. Мир — это единственное, что у нее есть. Когда она принимает Мир, она становится его носителем, Мир растворяется в ней. А отними у нее Мир — и получится обычная тихая забитая амеба, которых полно на наших улицах. Я дал ей вторую жизнь, понимаешь? Я избавил ее от банальной судьбы с банальным замужеством и бытом, с изменами и семейными скандалами… Я облегчил ей жизнь — теперь она просто не замечает того, что раньше стоило ей больших слез. Она очень ранима. Есть такие — на них кондуктор в автобусе наорет, обычное дело, правда? А они — в слезы. Теперь она не плачет. Ни от чего. Можешь накричать на нее, ударить — она не почувствует обиды и боли, просто удивится тому, что ты так распаляешься без особого повода.

— Это нормально, по-вашему?.. — прошептала Серафима.

— Кажется, мы не поймем друг друга. А между тем, это необходимо: ведь я хочу, чтобы ты написала объективную статью. С другой стороны, выход есть…

— И какой же? — усмехнулась Серафима.

— Только ты не пугайся… Я думаю, ты сможешь все понять, если… примешь Мир.

И тогда Серафима рассмеялась. Достаточно громко, чтобы все новички, как по команде, повернулись к ней.

Кроме Инги, забывшейся в дальнем углу. Кроме ветеранов.

— Да? Интересная идея.

— Интереснее, чем ты думаешь, — спокойно сказал Игорь.

Кажется, он ждал именно такой реакции.

— Мир действительно не вызывает привыкания, это ты можешь спросить у любого из них. Так что зависимость тебе не угрожает.

— Физическая зависимость, — Серафима усмехнулась. — Но, кажется, существует и другая — психологическая. Один примерчик я пронаблюдала.

— Да, ты права, — Игорь чуть улыбнулся. — Но ведь это дело личной силы каждого. Инга просто слабый человек. Но ты же совсем другая, Серафима, это вижу даже я, хотя знаю тебя не больше часа. Ты сильная. Так что ты без особого труда сможешь больше не возвращаться к этому делу. И еще ты сможешь написать самый настоящий материал, равного которому не будет. Много ли журналистов смогли принять наркотик только ради того, чтобы понять тех, о ком пишут?.. И уж тогда никто не сможет обвинить тебя в субъективности и поверхностности.

— Послушайте, а зачем вам это надо? Хорошо, я приму Мир, но ведь даже тогда я не напишу, что наркотик — это хорошо.

— А мне и не надо, чтобы ты это писала. Напиши, что он дает, чтобы люди поняли, что должны сделать, чтобы он больше никогда не понадобился этим детям, чтобы они получали в жизни естественным путем все, что находят здесь.

— Вы… — Серафима не могла понять этого человека, сколько не старалась. — Вы… против Мира?

— Мир — это все, что я могу им дать, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Остальное — не в моих силах. Но в силах общества. Правда, пока общество об этом не знает и не хочет знать. Твоя статья дает некоторую надежду.

Черт возьми, а ведь он прав…

Или не прав. Но в любом случае… Это будет отличный материал. Действительно, отличный. Митя не стал бы ей врать. Да и вообще, все, кто мог, говорили ей о том, что Мир не вызывает физического привыкания с первого раза… А психологическое…

Я — сильная? Вот и проверим.

— Ты готова, Серафима?

Кажется, он успел сделать какой-то знак, и было странно, как они заметили его: ведь еще минуту назад никто из них даже не смотрел в их сторону.

Энни подобралась уже совсем близко. Она держала в руках шприц и жгут.

— Сможешь сама? — спросил Игорь.

— Вообще-то я тысячу раз читала, как это делается, — сказала Серафима, — но вот самой как-то не приходилось…

Горячий азарт поднимался в ней упругой волной, сметая обрывки мыслей о Дэне.

— Тогда не будем рисковать. Теория без практики — вещь непрочная. Энни тебе поможет.

— Шприц-то хоть одноразовый? — спросила Серафима, протягивая руку с предварительно закатанным рукавом легкого серого свитера.

— Можешь не волноваться, СПИД нам тут не нужен, — ответил Игорь, в то время как Энни перетянула протянутую руку жгутом чуть выше локтя.

— Ты можешь отвернуться, — посоветовала она.

— Зачем? — Серафима усмехнулась. — Это же интересно.

Она неотрывно наблюдала за путешествием иглы, потом был укол, а потом, почувствовав на себе чей-то взгляд, она подняла глаза и увидела Митю.

Митя улыбался ей светло и ободряюще, и эта его ясная улыбка разлилась живительным теплом, заполнила собой комнату, улицу, Серафиму…

——————————

[1] Перевод О. Савича.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть II. Глава V.      ::      оглавление      ::      Часть II. Послесловие. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites