главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть II. Послесловие.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава II. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть третья. Рожденные летать.


Любимая, дай руки! Мы в осаде.
По рваному стеклу разбитых окон
кровь разметала слипшиеся пряди.
 
Одни лишь мы, любовь моя, остались.
Отдай же свой скелет на волю ветра.
Одни лишь мы, любовь моя, остались.
 
На волю ветра, сирый мой ребенок!
Найдем любовь, найдем, пока не поздно,
хоть тени наших лиц непогребенных!
Федерико Гарсиа Лорка

ГЛАВА ПЕРВАЯ


Ветер в покинутом доме,
где не оставлю и тени,
будет искать мою душу
и окликать запустенье.
Хуан Рамон Хименес

— Художник! — окликнули Алексея, и он остановился, оглядевшись.

Это была Сим. Рядом с ней стояла и озиралась по сторонам какая-то высокая девушка с короткой стрижкой.

— Вы к нам? — спросил Алексей, хотя, конечно, отлично знал ответ.

Просто ему нравилось стоять вот так, ощущая летний ветер и вдыхая его полной грудью.

— Да. А Игорь там?

— Там.

Возможно, Сим хотела сказать что-то еще — Алексей не знал. Ветер поднял его, подхватил на свои сильные руки и понес дальше и дальше.

Войдя в автобус, Алексей встал у двери — это место показалось ему самым удобным: на него падал золотистый солнечный луч и стоять в его прозрачном рисунке было очень тепло. Луч свободно проходил сквозь тело Алексея, обдавая его легкой щекоткой, и просто непереносимым оказалось искушение высунуть язык и попробовать луч на вкус.

Люди, выходящие из автобуса и входящие в него на остановках, толкали Алексея, потому что он стоял на дороге, но он только улыбался им, пытаясь поймать луч губами. Люди говорили какие-то слова, но это проходило мимо Алексея. Слова были круглыми и мелкими, как черные горошины. Они падали на автобусные ступеньки и скатывались по ним на дорогу с легким медным звоном.

Когда Алексей вернулся домой, мать встретила его в прихожей. Он улыбнулся ей, но она не ответила на его улыбку. Она плакала, судорожно сжимая губы в тонкую нитку.

— Иди сюда, — судорожно выговорила она, когда он снял куртку и ботинки.

Из своей комнаты вышел отец и остановился на пороге.

Алексей подошел. Ему было хорошо и легко, как всегда.

— Нина! — сказал отец, и в его голосе скользнуло предупреждение.

— Что Нина?! — взорвалась она пронзительным криком. — Ты слышал, что нам сегодня сказали?!

— Они могли ошибаться…

— Вот и проверим.

Она повернулась к Алексею и взглянула ему прямо в глаза, но не увидела там ничего, кроме ясного доброго света.

— Леша… — слова давались ей трудно. — Сегодня мне позвонили из Художественного училища. Ты не был там с весны. Они просили как-то объяснить, предъявить какую-нибудь справку… или зайти за документами. В чем дело?

Меньше всего на свете его теперь интересовала Художка и ее проблемы.

— Почему ты бросил учебу?

Он пожал плечами. Конечно, можно было ей ответить, но она бы не поняла… Она ничего не знала про Мир…

— У меня пропало золото… — снова сказала она, и на этот раз ее слова были похожи на льдинки. — Ты случайно не брал?

— Конечно, нет, мама, — ответил он, улыбнувшис

Игорь предпочитал иметь дело с деньгами, а не с вещами сомнительного происхождения, и поэтому три дня назад, когда потребовались деньги на Мир, Алексей нашел в комнате матери шкатулку с золотыми украшениями, выгреб их до последнего и отнес одному человеку, с которым его, в свою очередь, свел Игорь. Человек забрал золото и дал Алексею денег, с которыми тот прямиком направился к Игорю, потому что Мир требовался уже ощутимо.

— Леша, подумай… Расскажи нам все, если что-то случилось… Может, тебя кто-то заставил? Тебе угрожали?

— Мама, это не я… Можно, я пойду к себе?

— Покажи руки.

Ее голос дрогнул, слова скатились с губ и упали на пол с глухим тяжелым стуком. Алексей удивленно протянул ей ладони.

— Нина… — сказал отец.

Но она не слушала его, и ее глаза неотрывно смотрели в глаза сына. И не видели там ничего, кроме ясного доброго света.

И тогда, не отрывая взгляда, быстрым рывком она задрала рукав его рубашки выше локтя. Оторванная пуговица отлетела в угол, смутно блеснув медным в свете лампы.

— Боже…

Слово упало беззвучно.

— Сережа, ты только посмотри… Боже мой, Боже…

Алексей засмеялся. Ему действительно забавно было видеть такой ужас на их лицах, когда они разглядывали следы от уколов на его руках. И тут мир качнулся и врезался в лицо оглушительной пощечиной, а потом еще одной, и еще, и еще…

— Подонок!!! — вопила мать и снова била его по щекам, отчего его голова моталась из стороны в сторону. — Подонок, чего тебе не хватало?! Все, все ему отдавала, все, до капельки!!! Лучше бы ты сдох, лучше бы я аборт сделала, Господи!!!

— Нина… — отец обхватил ее сзади и оттащил в сторону, а она вырывалась и все кричала надрывно и слезно:

— Ну, что, скажи мне, что ему было надо?! Все же у него было!!! Что нам теперь делать, скажи мне, что?! Он ведь наркоман и ворюга, они же говорили, спросите у сына, может, он!..

— Нина, успокойся, мы все уладим, заявление заберем…

— А с ним?! Что с ним будем делать?! Пусть убирается, пусть идет куда хочет!!!

Ее горло выталкивало слова, как кровавые склизкие сгустки, и они летели в безмятежное счастливое лицо ее сына. Забившись в судорогах, она вдруг охрипла, стала оседать на пол. Отец отпустил ее и побежал в комнату, откуда почти сразу же вернулся с какими-то пузырькам и каплями.

Алексей некоторое время наблюдал за ними, потом развернулся и ушел в свою комнату, где надел наушники и лег на диван, погрузившись в музыку.

Он не помнил, сколько прошло времени, прежде чем его мать появилась над ним и начала что-то говорить, но из-за наушников он не слышал ее слов, только наблюдал, как красиво шевелятся ее губы. Потом ее лицо исказилось, и она сорвала наушники с его головы.

— …ты слышишь?! — кричала она надрывно. — Слышишь?!

— Конечно, — ответил он спокойно. — Ты очень громко кричишь

И тогда она заплакала и убежала, но очень скоро пришел отец и сел на край дивана.

— Что ты принимаешь? — спросил он, и его слова были бесцветны, как облака. — Героин?

— Какая разница? — спросил Алексей безмятежно.

— По большому счету, конечно, нет… Но это будет важно для врачей. Или, может, ты подсел на этот… новый… кажется, Мир? Да или нет?

Алексей неопределенно пожал плечами.

— Мы завтра же идем в больницу, так что ничего на день не планируй, — сказал отец. — Там специалисты, они разберутся, что ты колешь и сколько. Кстати, давно это с тобой?

Алексей пожал плечами. Наушники лежали рядом с ним, и до него доносилась играющая в них музыка. Она звала снова погрузиться в ее спокойное течение, и Алексей взял их и надел. Музыка была важнее этого бесполезного разговора, роняющего ненужные серые слова. Отец не стал срывать с него наушники и кричать. Он некоторое время смотрел на сына, потом поднялся и вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь.

Этой ночью Алексей не спал. Он мог вот так не спать несколько ночей, зато потом погружался в глубокий сон почти на сутки. На часах было около семи часов утра, когда он оделся и выскользнул из квартиры.

Было еще слишком рано, и первые автобусы шли полупустыми. Утро разливало вокруг прозрачный хрустальный свет.

Когда Алексей позвонил в условленном ритме в знакомую дверь, ему открыла Энни.

Даже в такой ранний час в доме было очень много новых. Они еще спали — вповалку, кто где упал. Когда Игорь наконец появился в комнате, Алексей сказал ему о том, что больше не вернется домой.

— Они хотят отвести меня в лечебницу, — проговорил Алексей. — Я же не больной…

— Конечно… — Игорь озадаченно потер подбородок. — Наверно, тебе действительно реально здесь пожить. С другой стороны, условие о деньгах остается в силе. Ты должен понимать…

— Конечно…

Алексей улыбнулся. Как только стало ясно, что можно не возвращаться в то место, которое как бы считалось его домом, сразу стало легче. О деньгах Алексей не думал. В тот момент все проблемы казались ему решаемыми.

…В дом, где жили его родители, он вернулся, когда снова понадобились деньги.

В квартире никого не было, как он и рассчитывал. Двое ребят из новых, которым тоже нужны были деньги и которых он взял с собой, помогли вынести музыкальный центр и видеодвойку. Конечно, в квартире оставалось еще много вещей, которые можно было обменять на деньги, но просто уже не хватило рук, чтобы вынести все.

Через неделю подобный рейд пришлось повторить.

Если бы у него спросили, когда он рисовал в последний раз, он бы озадаченно пожал плечами. Он действительно не смог бы вспомнить, когда держал в руках карандаш или перо. Начав принимать Мир, он рисовал безумно много, не спал ночами, отдаваясь вдохновению, несущему его куда-то с невиданной стремительной силой, и ему казалось, что он создает именно то, для чего был рожден, что только сейчас ему открылись глаза и все, что он делал до этого — пыль, мелочь, все претенциозно и ненужно. Неожиданно для себя он открыл цвет — чистоту голубого, зеленого, желтого.

Потом это прошло. Плавно и постепенно душа Алексея Январского обрела покой и умиротворение, и все, что волновало и тревожило ее когда-то, утихло, растворилось, исчезло и перестало проливаться ломкими линиями или цветом на белую плоскость листа. Мерные волны покоя и удовлетворения как бы утолили вечную жажду, мучившую его столько лет.

Когда Алексей пришел в третий раз, его ключ не вошел в замочную скважину: видимо, родители сменили замок.

Прошло еще время, и снова понадобились деньги. Среди новых нашлось несколько ребят, у которых были те же проблемы, и Алексей объединился с ними.

Он не помнил те две квартиры, в которые они проникли и выносили все, что могли унести и продать. Может, их хозяевами были родственники кого-то из новых, это было неважно. Главным и основным оставался дом на окраине, куда они приходили и где Мир принимал их, не спрашивая ни о чем и заочно за все прощая.

Вообще-то теперь Мир можно было покупать не только у Игоря, но и в других местах. Алексей знал несколько адресов, но, тем не менее, предпочитал все же добираться до заветной квартиры, где принял Мир впервые.

В знакомой желтой комнате сквозь распахнутые окна прохладный августовский ветер струился осязаемым потоком, стелился по полу, поднимался вдоль стен, растекался по потолку. Ветер пах незнакомым и тонким.

Новые лежала на ковре, и по их лицам растекались блаженные улыбки. За это лето новых стало очень много. Алексей помнил, что, когда он сам принял Мир, здесь были только Энни, Тишь, Мышонок, Вик, Руслан и Галка. Так продолжалось какое-то время — Алексей не помнил, сколько именно. С тех пор, как он принял Мир, время стало течь для него как-то по-иному, каждый раз по-разному.

Потом новые стали появляться все чаще и больше. Они приходили в разные дни, но даже и тогда умудрялись заполнять все комнаты.

Новых Алексей не различал — все они слились для него в одну копошащуюся улыбающуюся массу.

Двое из новых, он и она, бурно целовались в углу, и его рука уже заползла ей под футболку и шарила там суматошно и бессмысленно, и Алексей, охваченный новым приливом счастья, вдруг вспомнил, что они с Энни вот так же когда-то бросались друг на друга и совокуплялись где только можно, где только заставало их безумие, и это могло продолжаться бесконечно долго, потому что Мир давал им силы, но вот теперь все по-другому, все изменилось, они просто перешагнули этот порог и познали истинную любовь, спокойную и дымчатую, как темно-синий цвет ветра. Теперь им хорошо, они понимают, что все остальное, вся эта нелепая возня и барахтанье — это не нужно.

Новые возились, передвигаясь на четвереньках или ползком, бормотали, смеялись, и музыка ложилась на них мягко и прозрачно. Одна из новых поднялась и стала танцевать, запрокинув смеющееся лицо и закрыв глаза. Она не видела никого, и ее не видел никто.

Двое новых, которые целовались в углу, уже сплелись в тугой шевелящийся комок, и футболка на ней была задрана почти до подбородка, а у него — расстегнуты джинсы.

Девочка продолжала танцевать, подняв руки.

И так неторопливо и спокойно текли дни, а может, и годы. Иногда наступала тревога. Но сначала она всегда была очень легкой, и Алексей успевал снова принять Мир. Он сумел забыть многое, но с отчетливым ужасом запомнилось, как пару раз, он не успевал вовремя.

Он до сих пор не делал себе инъекции сам. То есть умел, даже как-то приходилось, но все же старался этого избегать. Лучше, когда Энни. Или Тишь. Но все же лучше Энни.

Она несла ему Мир — каждый раз заново, и момент инъекции стал чем-то вроде ритуала. И Мир расцветал, обретая новые звуки и краски, колыхаясь в небесном свете, и все прекрасные светлые его дороги вели в дом на окраине, где ждали самые близкие и родные люди на земле…

* * * * * *

…Женщина плакала. Крупные слезы катились по ее серому морщинистому лицу, и это было даже в чем-то красиво. Серафима стояла напротив на маленьком пространстве кафельной кухни и улыбалась своим мыслям. Сквозь ситцевые занавески на линолеум ложились солнечные лучи и чертили загадочные пыльные узоры.

— Мне нужны деньги, — произнесла Серафима, едва разжимая бесцветные, пересохшие губы, шелушащиеся в углах.

— У меня нет денег…

Ее голос дрожал, так же как ее руки, так же как и вся она, навсегда заключенная в выцветший ситцевый халатик, невозможно похожая на тысячи таких, как она, серых, запутанных жизнью женщин, сильных поневоле, давно утративших всякое представление о женственности. Перед ней стояла ее дочь, улыбающаяся и равнодушная в своем умиротворении и размеренной любви ко всему земному. И женщине было невыносимо страшно смотреть на ее опухшее бледное лицо, усеянное красными неопрятными точками прыщиков. Вдоль лица безжизненно висели спутанные пряди волос, некогда крашеных в яркий рыжий цвет, теперь же блеклых, с порядком отросшими светлыми корнями.

— Мне нужны деньги.

— Симочка… Ты же знаешь… У нас нет денег… папе зарплату не выплатили…

Серафима медленно повернулась к женщине и посмотрела ей в глаза, с сожалением оторвавшись от созерцания солнечного узора на линолеуме. Женщина не выдержала. Подняв руки к лицу, она заплакала уже в голос, по-детски сморщившись и всхлипывая. В пустом взгляде ее дочери медленными кругами по стоячей воде прошло легкое удивление.

Серафима Аверина не испытывала в тот момент ни злобы, ни ненависти. Но в ней медленно, но неотвратимо нарастала еще не тревога, но уже предчувствие тревоги. Ей просто необходимо было принять Мир.

Пока еще не поздно.

Пока тревога не поднялась густой тошнотворной волной, пока не накрыла липкой тяжестью, не легла на плечи болезненной обостренностью каждого звука и нерва…

Пока не пришла боль

— У нас нет денег…

Серафима только пожала плечами. У этой женщины, стоящей перед ней, так забавно дергалось мокрое от слез лицо, и это было странно: ведь не происходило ничего страшного или неправильного. До этого дня женщина всегда давала денег.

Времени оставалось не так уж много.

Серафима ушла в свою комнату, давно уже переставшую служить приютом и убежищем от жизненных невзгод и неурядиц, тем более что невзгод в жизни Серафимы заметно поубавилось. Точнее, их не стало совсем. Мир вокруг был прекрасен и полон любви.

Тем не менее, тревога с каждой минутой становилась все ближе, как будто солнечный мир покрывался паутиной едва заметных трещинок. Пока едва заметных… Только лишь пока…

Серафима натянула прямо поверх футболки какой-то свитер, в прихожей надела куртку, потому что помнила, что на улице вроде бы было прохладно. Когда она вышла на улицу, то сразу же забыла о какой-то плачущей женщине, оставленной на кафельной кухне. Просто росла тревога. Приближалась мягкими шагами, неслышно ступая по сухим опавшим листьям. Прятала усмешку за складками бледного неба. Молчала. Пока молчала.

Серафима дождалась автобуса, и он повез ее в Университет.

В этом семестре она не появлялась там ни разу, потому что не видела смысла этого делать. После открывшегося ей Мира стала очевидна бесполезность и ненужность многих желаний и действий обычной жизни. Сейчас ее вела в Университет необходимость срочно достать денег.

На подходах к Университету Серафима спросила который час у какого-то прохожего, покосившегося на нее с неприязнью и брезгливостью. Она не хотела появляться в библиотеке во время перерыва — там могли оказаться знакомые.

Она выждала десять минут во дворике рядом и появилась в библиотеке, когда народ в основном разбрелся учиться. Забившись на заднюю парту, Серафима принялась наблюдать за немногочисленными посетителями библиотеки.

В преддверии тоски и тревоги мозг работал с лихорадочностью сумасшедшего калькулятора. Парни были отметены сразу — она не должна была вызывать подозрения, мелькая мимо охраны с мужской сумкой или какой-нибудь приметной папкой. Пара невзрачно одетых девочек также не принималась в расчет — не стоило рисковать ради той суммы, на которую реально было оценить все их имущество, включая самих девочек.

Особое внимание Серафимы привлекла беззаботно чирикающая компания стильно прикинутых куколок с дорогими сумочками, однако было слишком мало шансов на то, что им приспичит куда-нибудь пойти всем сразу.

Однако куколкам приспичило, правда, не всем. Одну они оставили охранять вещи. Серафима вздохнула, сжав зубы. Больше всего на свете ей хотелось вскочить, схватить одну из сумок и броситься бежать, полагаясь только на быстроту ног. Она едва сдерживалась, чтобы не поступить именно так — это было бы провалом, безусловным и окончательным. Но тут ей необыкновенно повезло — к девушке, оставленной охранять вещи, подошел какой-то мальчик и сказал:

— Наташка, у тебя есть читательский? А то я им все штраф не могу заплатить…

— Есть, ну и что?

— Слушай, возьми мне пару книжек, а? Шоколадка за мной.

— Давай не сейчас, я тут вещи стерегу…

— Да это минутное дело! Там и очередь небольшая…

— Ну ладно, пойдем…

Они ушли, и Серафима поняла, что должна действовать немедленно. Она поднялась и пошла вдоль ряда полупустых парт, медленно, но неизбежно приближаясь к разложенным на парте сумкам и выбирая взглядом самую дорогую. Уже на подходах к заветной парте она огляделась. Все посетители библиотеки были заняты своими делами.

И все же она не рискнула сделать слишком приметное движение и взяла не ту сумку, на которую нацелилась сначала, а ту, что стояла ближе к краю парты. И с этой сумкой спокойно и уверенно она прошла мимо Наташи и ее друга, стоящих в очереди в читальный зал, мимо охраны у входа на улицу, подальше, едва сдерживаясь, чтобы не побежать…

И, только оказавшись где-то в глухом дворе в двадцати минутах ходьбы от Университета, Серафима раскрыла добытую сумку. Среди тетрадок и объемной косметички оказался и кошелек, недешевый сам по себе. В кошельке Серафима обнаружила несколько сотенных купюр.

От радости она даже не подумала реализовать сумку иначе, чем доверить ее мусорным бакам вместе со всем ее содержимым. Спрятав деньги в карман куртки, Серафима уверенно направилась на остановку. И уже через несколько минут автобус вез ее на дальние окраины.

Эта дорога, запутанная и неровная, но знакомая до каждого сухого куста, до каждой травинки, была дорогой жизни, настоящей и единственно возможной.

Я иду… Слышите?.. Я дойду, чего бы мне это не стоило.

Когда она позвонила, едва не сбившись с ритма, дверь ей открыла Тишь.

— Привет… — сказала Серафима. — Игорь здесь?.

— Да, — ответила Тишь, пропуская ее вперед.

Когда-то — Серафима уже не помнила когда — эта девочка встретила в штыки ее появление, но Игорь, конечно же, разрешил эту ситуацию просто и легко. Он всего лишь поговорил с Тишь… Хотя… Что значит «всего лишь»? От этих слов веет какой-то незначительностью, чем-то мелким, маленьким… Чего не должно быть, если речь идет об Игоре.

Кто еще мог понимать, не спрашивая? Кто мог одним жестом, одним взглядом приносить счастье?

Игорь вышел ей навстречу. Серафима улыбнулась ему и протянула деньги

— Я хочу принять Мир… — сказала она.

* * * * * *

…Этот осенний день не отличался от любого другого осеннего дня, и, конечно же, Алексей Январский не запомнил числа.

Ночью какая-то девочка из новых нашла Алексея спящим на полу в одной из комнат, легла рядом, прижавшись к нему всем телом, и вскоре он почувствовал ее губы на своих. Алексей ответил на ее неожиданный поцелуй, потому что ей, видимо, это было необходимо.

Ему удалось что-то почувствовать, только когда на них не осталось уже никакой одежды, и копошение двух полуголых тел на полу стало лихорадочным и каким-то судорожным. Это было не желание — только отголосок, пепел того желания, которое могло бы когда-то охватить прежнего Январского. Какой-то жалкий огрызок, злая пародия, фарс, который закончился значительно быстрее, чем мог бы.

Натянув джинсы и перевернувшись на спину, Алексей переживал давно забытое опустошение. Потом послышался условный звонок

Это пришла Инга, и Алексей удивился потому, что было еще рано. К тому же он вдруг вспомнил, что какое-то время она, кажется, не появлялась у Игоря, скорее всего, покупая Мир на других «точках».

— И-игорь з-здесь?

Одетая в какую-то худую длинную куртку совершенно непрезентабельного вида, Инга тряслась в ней, как от холода.

— Нет, — ответил Алексей, потому что Игорь действительно куда-то ушел еще с вечера.

Инга прошла в прихожую, продолжая дрожать, обхватив руками плечи. Алексей закрыл за ней дверь.

— Январский… — окликнула его Инга, и он удивленно оглянулся.

Здесь его слишком давно не называли по имени и фамилии.

Инга шагнула к нему и взглянула прямо в его глаза своими — монгольскими, черными, в бездонной глубине которых таилось что-то больное.

— Одевайся, — тихо, но отчетливо сказала она, — н-нам н-надо кое-куда с-сходить.

— Зачем?

Идти никуда не хотелось. Тело было опустошенным, но, одновременно с этим, почему-то очень тяжелым.

— Игорь в-велел.

— Он мне ничего не говорил…

— Я его т-только что в-видела… на улице. Он с-сказал, чтобы т-ты пошел со мной… н-на одну квартиру.

— Когда?

— К-как можно с-скорее. С-сейчас.

Если бы он прислушался к ее голосу, он бы, конечно, понял, что все это неправда. Но по большому счету Алексею было все равно.

— Ну что?.. Пойдем?

Ее все так же трясло, и, когда они ехали в автобусе, пассажиры подозрительно смотрели на нее, закутанную в свою ужасную куртку, взлохмаченную, то и дело усмехающуюся криво и болезненно, отчего ее монгольское лицо искажалось по-звериному страшно.

Ехать пришлось неожиданно далеко, на другой конец города. Там Инга долго вела Алексея какими-то новыми ровными улицами, пока не остановилась перед прямоугольной серой девятиэтажкой.

— З-здесь, — сказала Инга, и если бы Алексей Январский прислушался к ее голосу, он бы понял, что она снова говорит неправду.

Так они поднялись на девятый этаж, и, пошарив в карманах куртки, Инга достала ключ и открыла дверь, не сразу попав дрожащими руками в замочную скважину.

В однокомнатной и просторной квартире почти не было мебели, и, наверно, когда-то здесь царил творческий беспорядок, но сейчас на каждом предмете — книгах, рисунках, разбросанных вещах и протухших остатках еды, разбросанных где попало, лежала тяжелая печать запустения и такого глухого отчаяния, когда плевать уже на все без исключения.

На светлых обоях были прикреплены насколько рисунков, в которых Алексей Январский с некоторым даже удивлением узнал свои собственные, видимо, подаренные когда-то и давно забытые. Их резкая острая графика как-то неприятно кольнула Алексея, и он повернулся к Инге, спросив:

— Игорь должен подойти?

— Н-нет, — глухо ответила она, повернулась и закрыла дверь на ключ, после чего подошла к окну и, неловко размахнувшись, швырнула ключ в раскрытую форточку. Тускло блеснув, ключ канул в промозглую пустоту осеннего утра.

Алексей Январский бестолково стоял посередине комнаты и все не мог осознать происходящего.

— Я п-пришла за т-тобой, Январский… — сказала Инга, и ее лицо снова страшно исказилось от этих слов. — М-мы от-тсюда не в-выйдем… Ни ты, ни я… Пока не ст-танем нормальными людьми, снова… п-понятно т-тебе, Январский?

— Но я нормальный человек… Я нормальный…

— Т-ты?! — она начала смеяться, раскачиваясь и вцепившись скрюченными пальцами себе в волосы. — Это т-ты н-нормальный, Январский?!. Д-да когда т-ты мылся в последний раз? К-когда т-ты т-трахался нормально? Т-ты т-только посмотри на себя… Когда т-ты рисовал в п-последний раз, Январский?! — и тут ее голос сорвался на крик, а смех неожиданно сменился плачем.

И Алексей Январский стоял напротив нее в полупустой незнакомой квартире, где стены были завешаны его же полузабытыми работами и откуда не было выхода. Впервые за последние полгода он чувствовал страх…

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть II. Послесловие.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава II. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites