главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть III. Глава I.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава III. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть третья. Рожденные летать.


ГЛАВА ВТОРАЯ


И я рванулся -
из последней дали! -
как тонущий, к живой твоей душе,
на вечный свет  — к радушью маяка
на берегу спасительного тела!
Хуан Рамон Хименес

…Когда он проснулся, было темно. И только мерный ритм протекавшего кухонного крана нарушал тишину темной квартиры, дверь которой однажды захлопнулась за его спиной. С тех пор прошла холодная вечность, вязкая и липкая, как черный кисель.

Тишина окутывала Алексея Январского тяжелым и мягким, и в ритмичных ударах капель о дно раковины сосредоточились все звуки мира. А потом его неожиданно охватил жгучий отчаянный страх, потому что он вдруг осознал, что, кроме кухонного крана, никто рядом с ним не издает ни звука. Он попытался позвать, но горло отказалось повиноваться ему, и только пересохшие губы беспомощно и безмолвно шевельнулись.

И тогда он попробовал еще раз, потому что страх нарастал, и ему удалось выдавить из себя едва слышное, хриплое:

— Инга…

Сначала было тихо (кап-кап… кап-кап…), и Алексею Январскому показалось, что он проваливается в бездонную черную пропасть (кап-кап… кап-кап…), но прошла вечность и откуда-то слева донеслось:

— Я здесь.

И снова наступила тишина, но Алексей уже ощущал в себе тихое озеро обессиленного покоя, как будто он действительно мог всю жизнь вот так пролежать в кромешной темноте, где не угадываются даже смутные очертания предметов, и каждый раз, окликая ее по имени, слышать неуловимое «я здесь»…

— Инга…

Горло отказывалось создавать звуки, губы шевелились с трудом, но тишина (кап-кап… кап-кап…) неожиданно стала невыносима.

— Я здесь…

— Где?.. Я тебя не вижу…

Кап-кап… кап-кап…

— Я рядом… Протяни руку.

— Инга… Все прошло?

Молчание. Темнота легла на сердце. И страх нарастает снова.

— Инга… не молчи… я тебя прошу… говори со мной… все прошло?

— Нет…

Лист бумаги, покрытый густым слоем черной туши. «Что это, Январский?» — спросит Махаон. «Это темнота. В темноте — двое. Им кажется, что все самое страшное миновало, но все же они знают, что это не так. Простите… Это лучшее, на что я способен».

Кап-кап… Кап-кап…

* * * * * *

Он находился совсем близко — Инга чувствовала его присутствие отчетливо и ясно. Три года в ее цветных мечтах они лежали вместе в темной комнате, но никогда она не предполагала, что все будет именно так.

Я люблю тебя и никакие силы не смогут вырвать тебя из моего сердца, потому что ты — это больше, чем сердце, это больше, чем тело, это больше, чем я…

Иногда наши мечты сбываются, но совсем не так, как нам бы того хотелось.

Мы прошли только одну ступень. Пережив вечность страшной боли, мы еще ничего не добились и не достигли.

Мы не можем без Мира. Когда-то он отгородил нас от наших проблем. Мы даже не возомнили их решенными, нет, мы просто забыли о том, что у нас вообще когда-то были проблемы. Мы стали счастливыми амебами, грязными и бездумными, потому что мы ушли от всего. Кому-то из нас было больно, кому-то любопытно, кому-то скучно — и тогда добрый дяденька предложил нам сделать так, чтобы стало хорошо без усилий и борьбы… Нас отравили иллюзией жизни. Нас отравили легким счастьем, которое достигалось всего лишь через укол. Нас отравили…

Нет. Мы отравились сами. Нам предложили, и мы приняли. Потому что нам показалось, что это лучшее, что нам вообще могут предложить. В жизни время от времени приходиться напрягаться даже, чтобы получить удовольствие. Мир давал нам удовольствие просто так. Мир заменил нам упоение, покой, полет, творчество, любовь. Как в рекламе — все в одном флаконе. Мы просто не понимали, что все эти чувства и ощущения, по сути, незаменимы. Мы просто радовались возможности не думать, не брать себя в руки каждый миг, не задумываться о том, что будет завтра…

— Инга…

Держись, я сейчас, я только наберусь сил, чтобы ответить тебе, пока — только чтобы ответить… Продержись еще немного, совсем чуть-чуть, и я наберусь сил, чтобы вытащить тебя…

— Я здесь…

Потом, когда все кончится, я расскажу тебе, как все произошло.

Я не помню, когда приняла решение. Наверно, тогда у меня опять не нашлось денег на Мир, я снова загибалась от боли, которая сжимала меня в горсти сильнее и сильнее, гнула кости, вытягивала жилы и нервы, ослепляла вспышками, сжигала изнути — минуту за минутой, час за часом, когда уже нет никого и ничего, нет тебя, меня, темноты, света. Есть только боль.

Отсутствие денег меня спасло — я сумела продержаться без Мира достаточное количество времени. И, возможно, тогда я посмотрела на тебя и не смогла узнать в тебе человека, потрясающе гармоничного во всем — от манеры одеваться и двигаться до каждой интонации, — каким ты был, кажется, совсем недавно. А потом я посмотрела в зеркало. И мне стало невыносимо страшно от мысли, что это еще не дно пропасти, что упасть можно еще дальше, и тогда спасения уже не будет…

Я не помню, как моя сумасшедшая фантазия приобрела черты реальности. Произошедшее не было случайным порывом, я долго готовилась к этому. Я даже обрадовалась, когда Тишь сказала мне, что ты ушел из дома. Это означало, что тебя нигде не хватятся и не станут разыскивать…

И никогда, поверь мне, никогда я не расскажу тебе о том, как через несколько часов нашего заточения тебе потребовался Мир, и тогда ты начал просить меня. И это было самым тяжелым. Я знала, что ты никогда меня не ударишь — люди, принимающие Мир, не склонны к агрессии, тем более, если она не была свойственна им в прошлой жизни, до Мира. А потом я поняла, что лучше бы ты бил меня, пинал ногами, кричал, называл самыми грязными ругательствами…

Потому что ты опустился передо мной на колени. Ты умолял открыть дверь, и я даже не могла объяснить тебе, что не могу этого сделать по не зависящим от меня причинам. Тогда ты уже не слышал и не понимал моих слов.

А потом ты заплакал, тоненько заскулил, закрыв лицо руками, и я убежала в ванную и закрылась там, чтобы не слышать и не видеть, как тебя начинает скручивать, как ты сжимаешься в комок все сильнее и сильнее, как твое лицо искажается, в глазах пропадает всякая мысль. Я бежала от осознания, что это я виновата в этой боли.

Я никогда не расскажу тебе, как готова была броситься из окна вниз, с девятого этажа, вслед за ключом. Меня остановили зарешеченные окна. Я никогда не расскажу, как проклинала себя, как хотела снова принять Мир, как, закрывшись в ванной, уже набрала воды, но не нашла ничего, чем можно было бы вскрыть вены… Наверно, я смогла бы просто перегрызть их зубами, но меня удержало желание вытащить тебя и себя из той грязи, в которую мы попали.

Кап-кап… кап-кап…

— Инга…

Сейчас я отвечу… погоди немного… сейчас…

— Инга…

— Я здесь…

* * * * * *

…Он не хотел вспоминать, что с ним было, но не мог забыть это и знал, что никогда не забудет. Несколько дней без Мира навалились на него воспоминанием обо всем, что с ним произошло.

Он не помнил, сколько времени пролежал без движения, пластом, ощущая в себе мерно колыхающееся черно-красное озеро боли и боясь открывать глаза, потому что ему казалось, что если он сделает это, озеро всколыхнется, оживет и скрутит в жгут его тело. И тогда его снова будут резать на части самые легкие звуки и ослеплять самые бледные цвета и даже прикосновение одежды и воздуха к коже…

А потом кто-то сказал:

— Январский… Январский, ты меня слышишь?..

Голос был слабым.

Алексей до сих пор помнил, каких усилий ему стоило все же открыть глаза.

Перед ним, неловко скорчившись, сидела девушка, которая держала в руках тарелку, а рядом с ней на полу стоял стакан с чем-то черным и горячим.

— Январский… — слабо выдавила из себя девушка, — ты должен поесть…

Он не ответил, а только покачал головой.

— Ты должен… — настойчиво повторила девушка, и эта настойчивость никак не вязалась со слабыми звуками ее голоса.

Ей все же удалось влить в него несколько ложек какой-то еды. В стакане оказался крепкий кофе без сахара. Его резкий горький вкус был первым, который Алексей Январский ощутил за многие дни. А потом он снова закрыл глаза.

На протяжении этого времени, наполненного тянущей, вяжущей боль, девушка появлялась еще несколько раз. Сначала Алексей отказывался от еды и от кофе, но постепенно к нему стала возвращаться потребность ощущать вкус. Смуглое монгольское лицо стало для него целым миром, потому что это было единственным, что он хотел видеть.

Алексей Январский вполне отдавал себе отчет в том, что не справился бы со всем этим, если бы не она. Также как и она вряд ли выдержала бы все, если бы не должна была заботиться о нем. Он не помнил, как пришла эта ночь, погрузившая их в размеренный ритм кухонной капели. Просто однажды он ощутил себя почти спокойно, и только один страх одолевал его снова и снова с регулярной периодичностью — страх позвать и не услышать в ответ ее голоса…

— Инга…

— Я здесь…

— Инга… Все прошло? Инга… не молчи… я тебя прошу… говори со мной… все прошло?

— Нет.

— Инга…

— Нет, Январский… Все еще только начинается…

…А еще он помнил день. Да, это был день, потому что сквозь плотные синие шторы, которыми они навсегда отделились от внешнего мира, пробивалось солнце. Тогда Алексей сделал над собой усилие, чтобы встать и дойти до ванной. Неожиданно ему стал противен запах, покрывающий его тело.

В ванной он долго лежал в горячей воде, стараясь унять неожиданный озноб. Он вспомнил, что за последние полгода у него просто не возникало потребности хоть что-то нарисовать — Мир заменил ему все. На какой-то миг ему даже стало смешно — он вспомнил, что когда-то осознавал себя этаким эстетом-одиночкой, призванным высказывать презрение этому миру как только можно и особенно как нельзя. Что он знал о боли и одиночестве, он, сытый и чистый, любимый девочками и обладающий немалым талантом, от которого теперь не осталось ничего, кроме воспоминаний… Что он знал тогда о боли и одиночестве?!

Опустошение и осознание были настолько велики, что он вылез из ванной, бездумно надел прежнюю грязную одежду и вышел в комнату.

Да, тогда был день, потому что солнце, проникая сквозь синие шторы, ложилось на отточенную графику на стенах, и Алексей не знал, как сделать так, чтобы не видеть этих работ — они напоминали ему о том, что он потерял.

Да, тогда был день…

Потому что он отчетливо помнил ярость в черных глазах девушки по имени Инга, когда начал медленными, но четкими движениями срывать со стен иссеченные черными линиями листы.

— Не смей… — прошептала Инга, оказавшись перед ним, когда он дошел уже до третьей работы.

— Отойди… — проговорил он, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что ярость в них оказалась сильнее, чем он мог вынести. Казалось, эта ярость была даже больше Инги, как бы вне ее.

— Не трогай, — задыхаясь, сказала она. — Это — ты… Понимаешь? Все, что от тебя осталось… Это мое, понимаешь? Только мое!

А потом она осторожно взяла из его рук уже смятые листы, но не стала возвращать их на прежнее место, а отложила в сторону. Алексей помнил, как она взяла его за плечи и отвела на брошенное на пол одеяло, то самое, на котором он пролежал все эти дни…

Да, тогда был день… Потому что Алексей помнил, что она плакала…

— Инга… Будет еще хуже?..

— Не спрашивай меня об этом…

— А как мы выйдем отсюда? Ты же выбросила ключ…

— Запасной есть у моей соседки. Завтра она откроет дверь… мы с ней договорились, что она ее откроет через неделю…

— Инга… не молчи… говори со мной… пожалуйста…

— Я не знаю что говорить…

— Что угодно… О чем ты сейчас думаешь?

— Не знаю, поймешь ли ты…

— Ну… я постараюсь…

— Просто это очень… не знаю… это смешно, наверно… понимаешь, Январский, люди, они вообще похожи на… растения. Траву… кусты… в общем, все, что пускает корни… и люди пускают корни…

— Как это?

— Пустить корни… прирасти. Скорее, так. Люди прирастают… кто-то быстрее, кто-то нет… а кто-то вообще без корней, перекати-поле… их носит ветром…

Она говорила еще и еще, и каждое ее слово становилось сильнее и ярче предыдущего, как будто она черпала силы в словах.

Говори со мной, девочка.

А я буду постигать тебя с каждый звуком твоего голоса. Мне кажется, что он входит в мою кровь, и она становится теплее…

Может быть, ты вернешь мне меня.

И тогда я останусь с тобой.

* * * * * *

Сначала говорить было трудно. Потом она просто перестала думать об этом. Слова рождались где-то в глубине и только потом поднимались до горла — легко и плавно.

Может быть, так происходило оттого, что она часто мечтала о том, как будет говорить все это именно ему… Правда, в этих мечтах совсем иные причины привели его сюда, в ее комнату, да и сам он слишком сильно отличался от того, беспомощного и жалкого, лежащего рядом…

И вот, кажется, сбылась основная мечта последних трех лет, и, по логике вещей, эти двое в темной комнате должны лежать, обессилев от любви и счастья…

И у них действительно нет сил. Но далеко не от любви.

Точнее, от какого-то неуловимого призрака любви, погнавшись за легкостью которого, они растратили себя, а когда настоящая, живая любовь подошла к ним близко, они поняли, что сил на нее почти не осталось…

Еще немного, мальчик… Продержись еще немного. Дай мне время, чтобы окончательно вернуться самой…

— Люди пускают корни… Они сами не замечают, как это происходит… просто однажды так получается, что откуда-то… или от кого-то… уже не уйти… а уйти надо… и тогда корни рвутся…

— Это должно быть очень больно…

Кап-кап… кап-кап…

Это хорошо, что темно и я не вижу твоего лица… Я могу представлять тебя таким, каким ты был когда-то, тем далеким, очень талантливым и очень красивым…

Хорошо, что ты не видишь, какие морщины появились на твоем лице… Хорошо, что я не вижу собственных морщин…

Хорошо, что темно и мы можем представлять друг друга такими, какими хотим видеть, какими мы были когда-то, до Мира…

И эта темная комната стала нашим раем, и пока не надо, ни за что не надо думать о том, что уже завтра наступит утро. Нам придется распахнуть броню штор, защищавшую нас все эти дни, и увидеть друг друга настоящими, такими, какими мы стали… А потом мы должны будем выйти на улицу и заново учиться жить среди людей. Это будет сложнее, чем все, что мы уже перенесли.

Кап-кап… кап-кап…

Я лишь надеюсь, что мы сумеем все поправить, начать все заново…

Только бы не думать о том, что будет завтра, потому что сегодня слишком спокойно лежать вот так рядом с тобой и не видеть, но чувствовать твое присутствие в темноте нашего маленького мира, которым мы попытались заменить другой, огромный, сильный, солнечный, но лживый насквозь, до самого неяркого блика.

Мир, который выпил нас, оставив только пустые оболочки.

Я хочу только одного, Январский, — чтобы у нас хватило сил наполнить их снова.

Звуком. Светом. Ощущением. Собой.

Навсегда, Январский.

— Инга…

— Я здесь…

— Инга… Мы ведь выдержим?..

— Конечно… а как же иначе?

— Все будет хорошо?..

— Конечно…

Кап-кап… кап-кап…

* * * * * *

…И еще долго Алексей Январский будет вспоминать темноту комнаты, капанье крана и ее голос, слабый и хриплый, говорящий простые и странные вещи, только голос, всего лишь голос… И еще долго единственным, что он сможет нарисовать, будет просто лист, покрытый черной тушью.

Темнота.

В темноте — двое.

Конечно, у них все могло быть по-другому.

* * * * * *

Было около полудня, когда в замке раздался шорох ключа, замок негромко лязгнул, и дверь раскрылась.

— Инга!.. — позвал незнакомый женский голос. — Инга, ты здесь?

Алексей приподнялся на одеяле и тихонько толкнул Ингу, заснувшую на его руке. Девушка пошевелилась и открыла глаза.

— Инга! — взывали между тем в прихожей. — Ты дома?

— Да, Катюш, — отозвалась Инга, с трудом приходя в себя. — Оставь ключ на полочке в прихожей…

— Ты там не одна, что ли?

В комнату просунулась ярко раскрашенная мордочка. Увидев Алексея, мордочка ухмыльнулась и сообщила:

— Так я и знала, что дело в мужиках! А ниче, сойдет для сельской местности. Да ладно, ладно, уже ушла. Заходите как-нибудь на чаек.

Мордочка исчезла, и через миг хлопнула входная дверь.

— Что это было?.. — спросил Алексей.

— Катя… — ответила Инга, садясь и стараясь привести в порядок растрепавшиеся волосы, — моя соседка… Я о ней тебе говорила. Она принесла ключ.

Ингины руки, приглаживающие волосы, вдруг метнулись к вискам и упали на колени. Когда она заговорила снова, ее голос звучал едва слышно.

— Она принесла ключ, Январский. Теперь мы можем выйти отсюда…

И тогда Алексей Январский протянул руку и осторожно положил ладонь на эту напрягшуюся спину, и она вдруг замерла, как будто боялась стряхнуть это прикосновение. И Алексей вдруг ощутил в себе нарастающую щемящую волну, подчиняясь которой, он гладил острые лопатки, спрятавшиеся под зеленой застиранной рубашкой, ложбинку позвоночника, опущенные покатые плечи…

А потом он подобрался поближе, развернул и прижал к себе это хрупкое, как сухая ветка, вздрагивающее существо, которое он знал вот уже четыре года… то есть считал, что знает. И тогда, когда она прижалась к нему так, будто хотела, чтобы они стали единым целым, он сказал то единственное, что мог сказать:

— Спасибо…

…Через некоторое время она подняла лицо, улыбнулась чуть виновато и ушла на кухню, откуда скоро зашипело и запахло давно забытым, домашним, и Алексей откинулся обратно на одеяло и понял, что не хочет уходить из этих четырех стен и возвращаться в мир, где надо будет учиться жить заново…

Инга приготовила какие-то овощи. Все эти дни они хранились в холодильнике, просто не было сил готовить что-то затейливее быстрорастворимой лапши. И Алексей вдруг понял, насколько отвык ощущать вкус — любой, начиная вкусом пищи и заканчивая вкусом жизни. Была иллюзия вкуса, не более того. За чаем он спросил:

— Что будем делать дальше?

— Жить, — ответила Инга.

— Как?

— Как жили.

Алексей неловко усмехнулся.

— Даже не знаю… Я ведь в Художке не был черт знает сколько времени… Меня, наверно, уже выгнали оттуда давно…

— Не знаю… — Инга задумалась, кусая губы. — Я еще как-то сдала просмотр, худо-бедно, а вот ты на него вообще не явился… Я придумала! Я знаю, кто нам поможет!

— Ну, Господь бог может, если захочет… А кто еще?

— Махаон!

Алексей задумался.

— Ну, в общем, это вариант, — сказал он. — Махаон мужик хороший… Думаешь, он повлияет на Антонину?

— Повлияет или нет, это наш единственный шанс.

Она ушла к Махаону через час, строго наказав Алексею не открывать никому дверь.

— Ты думаешь, они будут нас искать? — спросил Алексей.

Инга только усмехнулась в ответ.

Прошло три часа, и всего Алексея Январского охватило странное чувство, которое он сначала даже не смог понять, а когда понял — пришел в такой ужас, что холодный пот выступил у него на висках.

Он слишком давно сам не решал собственных проблем. Он слишком давно не становился лицом к лицу с жизнью. Он забыл, что такое волноваться и ждать.

Он снова хотел принять Мир.

Конечно, так должно было произойти, хотя он старался не думать об этом. Даже разговаривая в темной комнате, оба они затрагивали любые темы, кроме одной — Мира. Они не рассказывали друг другу, что привело их в дом на окраине.

Инга все не возвращалась, и потребность в Мире росла и охватывала Алексея сильнее и сильнее. Он сжался на одеяле, инстинктивно зажав вены на руках — истыканные, давно уже «спрятавшиеся» вены, на которые он старался лишний раз не смотреть.

За окном накрапывал и накрапывал мелкий дождь, за окном бурлила потерянная жизнь.

А потом вернулась Инга, и Алексей почувствовал самое сильное облегчение в жизни. Пока не увидел ее бледного помертвевшего лица.

— Ну… что? — он поднялся ей навстречу, и его голос предательски дрогнул.

— Все в порядке, — ответила она, улыбаясь через силу. — Я же говорила, что Махаон нам поможет…

— Инга… — тихо сказал вдруг Алексей, и она взглянула на него выжидающе. — Что ты ему рассказала?

Наверно, ей очень хотелось в тот момент опустить глаза, но она не сделала этого, выдержав его взгляд.

— Это неважно, Январский, — сказала она.

— Важно… Ты ему рассказала все?

— О чем ты говоришь? Всего я не знаю сама… Но то, что знала…

— Инга… А это не будет?..

— Предательством, ты хочешь сказать?

— Просто Игорь…

— Ну, и что Игорь? — ее голос сразу же стал неприятным и резким.

— Он помог мне.

— Правда? Мне нравится его помощь. Посмотри на себя — она у тебя на лице. От тебя ею пахнет, прости меня, Январский. Пусть это предательство, если тебе так угодно.

Несколько минут они молчали. Потом Алексей негромко позвал:

— Что? — хмуро отозвалась она.

— Он ведь тоже с тобой говорил… Игорь

— Он со всеми говорил.

— И… что он тебе сказал?

Инга усмехнулась, и снова судорога пробежала по ее лицу. Так бывало всегда, когда она испытывала боль.

— Это неважно, Январский… Ты сам можешь это предположить. Просто я хочу, чтобы ты подумал… и понял. Этот Игорь… Он страшен потому, что безошибочно находит правильную дорогу к каждому. Потому, что мы все увидели в нем того, кто нас понимает, кто может нам помочь…

— Но он был единственным, кто понимал нас…

— Это и страшно, Январский. Потому что…

Она отошла к окну и заговорила, глядя на мелкий дождь и голые ветки, мелко дрожащие на ветру.

— Потому что нас учили, что существует зло, но нам не говорили, что оно может быть таким… Что зло придет к нам… не в белых одеждах, нет… К белому мы относимся гораздо менее доверчиво, чем к черному… Нет, зло будет не белым и не черным… Оно будет… как бы это сказать… Своим в доску. Оно будет… как бы одним из нас. Оно будет нас понимать и жалеть, оно будет чувствовать так же, как и мы. И — главное — оно не будет донимать нас нравоучениями и не будет говорить «нельзя». Оно просто сядет рядом с нами, закурит, хлебнет пива из твоей бутылки и скажет: «Все будет ништяк, парень.» Оно будет разговаривать на нашем языке… а мы ведь очень доверчиво относимся к тем, кто говорит с нами, как с равными…

— Инга… — сказал он тихо. — Что произошло?

— Ничего… — ответила она, не поворачиваясь. — Просто я вышла на улицу… Просто… Возвращаться очень больно, Январский.

Она говорила негромко и хрипловато, а он смотрел на ее портрет, нарисованный когда-то им же и висящий теперь на стене прямо перед ним. Точнее, это был не совсем портрет, а его ксерокопия на тонкой бумаге; сам оригинал остался где-то дома, откуда Алексей ушел.

И теперь, глядя на это неправильное лицо, на этот ясный взгляд необыкновенных восточных глаз, Алексей совершенно не мог соотнести все это с постаревшей девушкой, что стояла спиной к нему у окна, оперевшись о подоконник расставленными руками, отчего ее спина болезненно согнулась, а лопатки оттопырились под выцветшей рубашкой, как жалкие огрызки потерянных крыльев.

Через миг Инга повернулась, и он увидел, что она улыбается.

— Раздевайся, — сказала Инга, и Алексей взглянул на нее так, что она рассмеялась: — Ты как тот Пятачок — сидишь, фигню всякую думаешь… Давай одежду постираю, тебе же завтра на учебу, а у тебя ничего другого нет…

— Инга, не надо… — неловко сказал он.

— А что, так пойдешь? Ты прости меня, Январский, но от твоих шмоток несет за километр. Давай, раздевайся и лезь под одеяло, если стесняешься. Давай, давай…

…Когда Инга с ворохом одежды ушла в ванную и устроила там плеск, Алексей ощутил новый укол, на этот раз — в груди, слева.

Аня. Тишина и покой. Счастье. И не нужно никуда идти, не нужно решать какие-то проблемы, не нужно содрогаться от ощущения невосполнимой потери, когда взгляд натыкается на рисунки на стенах… Там все понятно и ясно, любовь там лишена физиологии, и не нужно бояться, что что-то может не получиться, там все легко… Слишком легко.

— Даже и не думай об этом, — сказал отчетливый ясный голос.

Алексей поднял глаза и увидел Ингу. Она стояла на входе в комнату, и в ее глазах горела все та же черная волна пронзительной силы.

— Да нет, что ты… — Алексей хотел засмеяться, но смех застрял в горле.

— Я-то ничего, а вот ты… Не смей, Январский, слышишь? Не смей! Второй раз выхода уже не будет, пойми это.

Она опустилась перед ним на колени и взяла его руки в свои, еще мокрые после стирки. Синие шторы были уже отдернуты, и Алексей увидел резкие морщины под ее глазами и опущенные уголки губ… Она выглядела намного старше своих лет, и Алексей подумал, что с ним, скорее всего, произошло то же самое.

И тогда что-то высокое и щемящее снова поднялось в нем, и он сжал ее пальцы так сильно, что они побелели.

— Инга… — тихо сказал он. — Послушай, я подумал… У нас могло бы получиться… Она усмехнулась — болезненно, как ему показалось.

— Могло бы… Только давай… не сейчас… Пусть это случится, когда все будет хорошо… когда мы будем в этом уверены… Мы ведь все равно пока вместе… А так получится вроде стимула… чтобы поскорее все это закончить.

Наверно, он сам не ожидал, что почувствует такое облегчение. Поддавшись минутному порыву, он на миг забыл о некоторых последствиях своей «мирной» жизни. Проще говоря, Алексей Январский не был уверен, что полноценен как мужчина, и меньше всего хотел, чтобы она ощутила это на собственном опыте.

Он не сразу почувствовал ее руку на своей щеке. Это было мимолетное прикосновение, и Алексей поймал эту руку и прижался к ней губами, поднимаясь все выше, к тонкому запястью под манжетом рубашки, и она успела остановить его, пока он не добрался до вен — ему совершенно незачем было это видеть.

В эту ночь он уснул в ее руках, и ему снилось голубое озеро, прозрачное до самого дна. В озере плавали красивые черные рыбы с монгольскими глазами.

Это было утро, в которое Алексей Январский понял, что сможет все.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть III. Глава I.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава III. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites