главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть III. Глава II.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава IV. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть третья. Рожденные летать.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Моя жизнь — пустырем идти:
опадает все, что срываю;
на моем роковом пути
кто-то сеет зло впереди,
а я его собираю.
Густаво Адольфо Беккер [1]

В очередной сумке, которую Серафима Аверина распотрошила у мусорных баков за две остановки от университета, денег оказалось рублей тридцать. Мир требовался все сильнее и сильнее, и Серафима решила вернуться в библиотеку и попытаться найти что-нибудь еще.

В вестибюле, когда она стояла в очереди в гардероб, к ней подошла какая-то коротко стриженая блондинка и, с трудом сдерживая слезы, сказала:

— Пойдем поговорим.

Серафима пожала плечами, вышла из очереди и отошла с девочкой.

— Ты взяла мою сумку… — судорожно выдохнула та.

— Правда? — удивилась Серафима, выдавив из себя кривую ухмылку.

— Тебя видели… Вот!

Блондинка махнула рукой, и рядом с ними оказалась еще одна, видимо, бывшая неподалеку и ждавшая условного знака.

— Я тебя видела, — сказала новоприбывшая. — Это ты ее сумку цапнула… Отдай лучше по-хорошему, а то милицию вызовем.

— Вызывайте, — Серафима пожала плечами.

Ей хотелось Мира. Все остальное не имело значения.

К тому же она не верила, что у этих двоих действительно хватит ума вызвать милицию. Интересно, что они ей скажут, какие доказательства предъявят?

Девочки действительно побежали звонить. То есть побежала бывшая хозяйка сумки. Ее подруга осталась охранять предположительную похитительницу.

Серафима только усмехнулась и отключилась от происходящего. Напугали милицией… Знали бы они, что с ней будет, если она очень скоро не примет Мир… Как будто милиция с этим сравнится.

Прошло полчаса, и действительно приехала милиция. Более того, Серафиму отвезли в отделение вместе с хозяйкой сумки и ее подружкой, утверждавшей, что видела своими глазами процесс кражи и не воспрепятствовала ему только потому, что не была уверена, что сумка действительно чужая.

Из отделения Серафиму отпустили, как только девочки назвали предположительную стоимость сумки и перечислили ее содержимое. Сразу же стало понятно, что из-за такой ерунды никто не будет заводить дела.

Но избавление не волновало Серафиму. У нее все так же не было денег, чтобы купить Мир. Все остальное не имело смысла.

Возвращаться в библиотеку она не решилась. И не только в этот день. Серафима понимала, что в следующий раз ее могут поймать за руку — теперь ее знали в лицо.

Город вспыхнул ядовитыми красками. Серафима брела по улицам, шатаясь и стараясь не смотреть по сторонам потому что и эти краски и звуки — любые, даже самые слабые — рождали внутри нее неприятный нарастающий озноб. Ей оставалось только одно — поскорее добраться до заветного дома на окраине. Только там ей могли помочь.

В автобусе она забилась в угол, стараясь не смотреть на людей.

Потом она брела знакомой дорогой по пыльной промозглой окраине, мимо пятиэтажек и чахлых деревьев, к заветному дому, где ее ждали и могли ей помочь.

Стройка напротив подъезда усмехнулась пустыми оконными проемами.

На условный звонок дверь открыла Тишь.

— Игорь здесь? — спросила Серафима.

Тишь кивнула. Серафима побрела по коридору. Двери в комнаты были распахнуты, и, оглядываясь, Серафима видела там новых. Собравшись в кучки или сжавшись по одному в углах, они шевелились, переползали с места на место, смеялись. Они казались единым организмом, живой массой, шевелящейся и бессмысленной. Серафима чувствовала это, и осознание причиняло боль. Чтобы заглушить ее ростки, не дать им взойти в полный рост, необходимо было принять Мир.

Игорь находился в желтой комнате. Заметив Серафиму, он поднялся и пошел ей навстречу.

— У меня нет денег… — прошептала Серафима. — Не вышло… Пожалуйста… Мне очень надо…

— Я вижу, — ответил Игорь со вздохом. — Хорошо… Только ты понимаешь, что потом надо будет…

— Я заплачу, — перебила она, задыхаясь. — Игорь, пожалуйста… Я все сделаю, что ты хочешь… Я достану денег, честно.

— Да я-то тебе верю… Ладно, подожди.

Он ушел, и Серафима опустилась на пол. В противоположном углу она увидела Митю и болезненно улыбнулась ему. Теперь она уже могла улыбаться, потому что знала, что Игорь пошел за Миром.

Вскоре Игорь вернулся, и Серафима дрожащими руками схватила маленький пакетик с голубоватым порошком и чашку, в которой была вода для приготовления раствора.

— Сим…  — сказал вдруг Игорь, глядя на нее с пристальным вниманием.

— А?.. — она подняла голову, едва не выронив шприц, извлеченный из сумки.

— Ты не видела Ингу или Художника?

— Где?.

— Не знаю. Где-нибудь. Они, понимаешь ли, пропали.

— Нет, не видела…

По сути, ей было плевать и на Ингу и на Художника. Сейчас вся ее жизнь сжалась в комок, сузилась до размеров шприца, замерла голубоватой капелькой на острие иглы…

А потом стало хорошо. Серафима откинулась на стену и засмеялась.

Вот оно, счастье, вот она — цель всей жизни, вот она — сама жизнь…

Цветной воздух проникал в комнату сквозь окна и ложился на ковер причудливым узором. Красивые дети ползали по полу, растекаясь в томлении, сливаясь друг с другом, перетекая друг в друга, дыша и колыхаясь синим и зеленым.

— Я люблю тебя, мир… — прошептала Серафима.

Ее действительно переполняла огромная всеобъемлющая любовь ко всему, что ее окружало, ко всему, что проходило рядом или спешило мимо, ко всему…

Через некоторое время она шла по улице, шатаясь от счастья и смеясь в голос. Какая-то женщина, встретившаяся ей на пути, испуганно шарахнулась в сторону. Покой переполнял тело, покой плавно нес его на медленной волне блаженства.

— Я люблю тебя, Мир…

* * * * * *

…И снова тяжесть легла на плечи, и снова горло сжала судорога.

Кажется, мать прятала деньги в какой-то баночке на кухне… Серафима открыла кухонный шкаф и методично, одну за одной, перерыла все баночки и коробочки, высыпая их содержимое прямо на пол. Ей казалось, что деньги могут быть спрятаны на самом дне, под какой-нибудь крупой.

Денег не было.

Серафима простонала, вцепившись себе в волосы.

Мир.

Она не могла идти и снова просить в долг. Ей просто необходимо было достать денег. Любой ценой.

Она вышла на улицу и побрела, не выбирая направления, без цели и надежды, затолкав руки в рукава куртки и затравленно оглядываясь по сторонам. Люди огибали ее с неприязнью и брезгливостью, и каждый такой взгляд действовал на нее, как неожиданный укол длинной иглой в спину.

Город нависал над ней, дыша тяжело и хрипло, узкие кирпичные улицы сжимались, как будто хотели раздавить.

Если бы у Серафимы Авериной спросили, как она нашла тех ребят, она бы не ответила. Теперь она не хочет об этом вспоминать. Хотя, возможно, она просто не помнит. То время, когда вся ее жизнь укладывалась в простейшую схему «деньги — Мир — деньги», конечно, не стерлось в ее памяти, но она вряд ли сможет выделить из серой страшной череды дней хотя бы один.

Скорее всего, она наткнулась на них случайно. Наверно, им было все равно или же, напротив, хотелось попробовать чего-то специфического. А как иначе можно объяснить то, что им приглянулась трясущаяся девка, одетая кое-как, во что попало, идущая без особого направления и цели? Хотя, вполне возможно, что они сразу поняли, что за совсем небольшие деньги она сделает все, что они только пожелают.

Возможно, Серафима Аверина вспомнит, как ее втолкнули на заднее сиденье машины, хохоча и отпуская шуточки. А потом был какой-то дом, застолье, стакан с водкой, влитый едва ли не насильно, и снова хохот.

Другая комната. Темнота. Чужие руки, скользкие от селедки. Резкий водочный запах. И губа, закушенная до крови. И мысль о том, что все это надо пережить, а утром они дадут денег, и можно будет купить Мир… А чтобы они дали денег, необходимо угодить, понравиться, просто вылезти из кожи…

Она не помнила, сколько их было в первый раз. Это не имело значения.

А утром ее уже трясло и сжимало.

— Хорошая лялька, — оценили ее вчерашнее усердие. — Старательная. Давай, бери бабки и вали, а то загнешься. Еще захочешь бабок — приходи. Отработаешь.

Она вцепилась в деньги скрюченными судорогой пальцами, и ее снова облили грязным потоком хохота. А потом она бежала по улице, заблудившись в «частном секторе» и едва найдя дорогу на более или менее широкую улицу.

Серафима шла к спасению.

Добраться до Игоря не представлялось возможным — это было слишком далеко. Зато совсем рядом существовала еще одна «точка», где продавали Мир — Серафиме когда-то сказал об этом Митя.

«Точкой» оказался особнячок, огороженный железной оградой. На лихорадочный стук навстречу Серафиме вышла какая-то тетка, сделала знак следовать за ней.

Через несколько минут Серафима вышла из дома, судорожно прижимая к себе сумку, в недрах которой скрывался пакетик с голубоватым порошком.

Где-то здесь находилось место, в которое ее как-то водил Митя — там часто собирались принять Мир те, кто покупал его на ближайших точках.

…Когда-то это был двухэтажный деревянный дом, но давний пожар оставил от него лишь почерневшие стены с проемами дверей и окон. Сухая трава торчала между балками и полусгнившими досками, заменявшими пол. На балках и досках сидели дети, около десяти человек. Когда Серафима вошла, только трое из них вообще как-то отреагировали на ее появление.

В первый раз Серафиме показалось, что обгоревшие стены этого дома изнутри покрыты каким-то белым налетом, шевелящимся и шелестящим. Теперь она знала, что это просто шприцы, воткнутые иглами в дерево. Митя сказал, что каждый, кто приходит сюда, уходя, оставляет свой шприц в стене. По его словам, дом успел «обрасти» за лето

Сев на какую-то балку, Серафима торопливо извлекла из сумки все, что нужно, сбросила куртку, закатала рукав рубашки, огляделась и увидела полулитровую банку с водой, уже наполовину пустую.

Она действовала на удивление ловко — процесс принятия Мира стал для нее своего рода ритуалом, которого она практически не осознавала.

И пришел покой…

В полусгоревшем доме, заросшем шприцами, не было крыши, и в квадрат, очерченный черными стенами, смотрело белесое небо.

И Серафима снова ощутила счастье и забыла, какой ценой она получила его на этот раз. Счастье заполнило ее и не оставило ничего более.

Когда пришло время идти, Серафима остановилась в черном проеме и воткнула свой шприц в косяк, рядом с десятками других, чуть шевелящихся под легким ветром. Дети, лежащие на остатках пола, не заметили, как она ушла — им было слишком хорошо.

…С этих дней Серафима почти не возвращалась домой. Иногда она ночевала у Игоря, иногда — у тех, которые давали ей денег после ночей, пахнувших острым водочным запахом. Иногда эти люди приводили своих друзей, и тогда Серафима теряла счет рукам и часам. Ее и еще пару-тройку каких-то девочек увозили куда-то за город, на чью-то дачу, где все происходило так же, как в городе — те же столы и водка, тот же смех, те же руки ночью на грязных кроватях.

Утром давали денег, и Серафима шла искать Мир. Теперь он требовался ей чаще, чем раньше.

…Серафима Аверина запомнила только один вечер. Ребята, которые давали ей деньги, работали на одном из рынков города, и она пришла туда, потому что они так сказали ей при прошлой встрече. Ребят было четверо. Они уже закончили свою сомнительную работу, смысл которой Серафима не постигла тогда и не смогла вспомнить позже, и теперь обсуждали, куда поедут. Серафима стояла среди них и ждала, когда вдруг прозвучал поразительно знакомый голос, произнесший с изумлением и недоверием:

— Сима?..

Она вздрогнула и обернулась. Никому из своих «работодателей» она не называла своего настоящего имени. Да им этого и не требовалось.

Перед Серафимой стоял мальчик в черном модном полупальто, с шелковым шарфиком на шее, приличный интеллигентный мальчик в очках с фотохромными линзами. На удивленные глаза мальчика падало светло-русое каре.

— Сима, это ты?..

«Работодатели» повернулись к нему как по команде и теперь разглядывали его с кривыми усмешками. Каждый из них был старше мальчика лет на пять как минимум и больше раза в два.

— Сима…

Она молчала, сгорая под его взглядом. Несколько бесконечных секунд для них двоих не существовало ничего, кроме страха, недоумения, боли, памяти.

— Что ты здесь делаешь?.. С этими?..

— Лялька, это что за …? Твой хахаль, что ли?

Мальчик огляделся и как будто только сейчас понял, рядом с кем находится. В его глазах тут же всколыхнулся страх, руки нервно сжались, и Серафима вдруг вспомнила, что он совсем не умеет драться…

— Сима… — мальчик боялся, но все же не отступал, хотя его голос срывался на сипение. — Сима, пойдем… Нам надо идти…

— Не, лялька, ты его знаешь?..

— Сима, пойдем…

— Лялька, ты его знаешь?

И она ответила, едва разлепив губы:

— Нет…

— Понял, пидор? Лялька тебя не знает. Вали отсюда.

Он не уходил. Он стоял, беспомощно озираясь и стараясь скрыть эту беспомощность из последних сил.

— Сима, пойдем со мной…

— Слушай, ты че, не сечешь, что ли? Серый, дай ты ему по чайнику, да пойдем уже… Лялька вон заждалась.

Мальчик еще мог уйти, но не ушел. Возможно, он ждал, что в последний момент Серафима одумается и пойдет за ним.

— Сима…

Его ударили по лицу. Очки слетели на асфальт и беспомощно хрустнули под чьим-то грубым ботинком. Кровь из разбитого носа закапала на модное полупальто. Серафима отвернулась, и это было единственным, что она могла сделать.

— Ты прикинь, он еще не уходит! Да пни ты его хорошенько!

После второго удара мальчик не удержался на ногах и упал.

— Ну че, пойдемте? Хули тут стоять? Давай, лялька, пошли…

Уходя, Серафима не выдержала и обернулась.

Мальчик уже поднялся на ноги и стоял, запрокинув голову, чтобы остановить кровь. Без очков лицо мальчика казалось еще более беззащитным. Несколько капель упали на асфальт. Темно-красные, они были похожие на брызги вишневого сока…

* * * * * *

Из глубины зеркала на Серафиму взглянула измятая постаревшая женщина. Черты ее опухшего лица как бы оплывали вниз, появились тяжелые складки и морщины, кожа приобрела сероватый болезненный оттенок. Вдоль этого лица висели спутанные волосы блеклого рыжего цвета

«Это я, — сказала себе Серафима, — это я…»

Как будто снова жалобно хрустнули фотохромные линзы под чьим-то ботинком…

В доме у Игоря не было ни одного зеркала. Там Серафима не могла видеть себя. Но сегодня она вернулась домой, совершенно автоматически, просто чтобы забрать свитер, потому что похолодало… А потом она решила принять Мир прямо здесь и зашла в ванную…

На улице играли дети… Она прошла мимо них сегодня, стараясь не смотреть в их сторону, но яркие курточки и шапочки с нелепыми помпонами бросались в глаза.

А в комнате, где она когда-то жила, на стене висела черно-белая фотография, изображающая лупоглазое трехлетнее существо с бантом больше головы на светлых волосах.

Что осталось от этого ребенка в страшной женщине неопределенного возраста, которая смотрела в зеркало, осознавая и постигая?

Серафима судорожно вздохнула и взялась за шприц. Она не хотела думать о том, что с ней стало, но, пока в ней не было Мира, она не могла не думать.

А еще она очень хотела забыть того мальчика со светло-русым каре…

— Сима, пойдем со мной…

Прости меня. Просто уже слишком поздно.

Просто обратной дороги уже нет.

Все эти цветные обои, занавески, посуда, книжные корешки… Я помню, что жила здесь когда-то. Но теперь здесь невыносимо, потому что горько. Потому что я понимаю, что Мир превратил меня в … я не знаю, как это можно назвать…

В животное. Наверно, не скажешь точнее.

Когда ко мне возвращается способность мыслить, я понимаю это. Я не хочу быть животным. Но я не смогу без Мира.

Мама, прости меня.

Я знаю, что сейчас снова сделаю укол, и снова забудусь, и уже долго не вспомню о тебе, мама, и о жизни, которую потеряла. Не вспомню о мальчике, которого так любила когда-то. Не вспомню о детях, которых у меня уже не будет…

Просто я не могу иначе.

Сейчас… Еще совсем немного…

Я уже перетянула руку жгутом — начало ритуала, приносящего покой…

Господи, помоги мне…

* * * * * *

— Ты слышала?.. — прошептала Тишь.

— Что?.. — Серафима подняла на нее глаза, полные Мира.

Обе они сидели в знакомой желтой комнате, и мешанина цветов на картинках, развешанных на стенах, колыхалась и дышала.

— Про Ингу и Художника…

— Не-а… Ничего я не знаю… А что?

— Они ушли.

— Ну и что?

— Они совсем ушли… Решили бросить Мир… Понимаешь?

Серафима не понимала.

Как можно бросить Мир? Наверно, Тишь что-то напутала, такого просто не может быть…

— А Игорь что говорит? — на всякий случай спросила Серафима.

— Не знаю… Я не спрашивала…

— А кто тебе сказал, что они ушли?

— Ну… они ведь не приходят.

— Ну и что? Может, они покупают Мир где-то на других точках…

— Художник ушел из дома. Он здесь жил. Ему некуда идти было. Да и вообще… говорят, что они ушли. Совсем.

— Ерунда какая…

Но слова запали ей в душу, волновали и тревожили своей простой истиной.

Мир можно бросить.

Это больно. Но некоторые сумели это пережить. Значит, это возможно.

— Сим… — Игорь наклонился над ней и заглянул ей в глаза. — Кажется, ты хочешь у меня что-то спросить.

Ей даже не пришла в голову мысль, что можно скрыть от него хоть что-то. Она была уверена, что он знает все и так, просто хочет услышать это от нее, вроде как дает ей шанс чистосердечно признаться.

— Инга и Художник… Говорят, что они ушли…

— Кто говорит?

— Ну… все говорят… что они решили больше… не принимать Мир…

— А как ты думаешь?

— Я не знаю…

— Видишь ли, Сим… Я никого здесь не держу. Каждый человек волен выбирать свою дорогу. Если они ушли — это их право.

— А если они вернутся?

— Вполне вероятно. И даже более чем.

— И ты… их пустишь?

— Почему бы и нет?

Дети в пестрых курточках играли в песочнице.

А на асфальте блестели красные капли — то ли крови, то ли вишневого сока.

— А если я… вдруг тоже не приду больше?

Его глаза внимательно-спокойны.

— Значит, не придешь. Что я могу еще сказать? Только подумай хорошенько. Запомни — уходить не трудно. Трудно не возвращаться.

А на асфальте не капли — блики. Как осколки фотохромных линз.

* * * * * *

Мама открыла дверь и заплакала.

— Я вернулась… — хрипло выдавила из себя Серафима. — Мама… ты прости меня… Я больше не буду… Я туда уже не пойду… Я решила… Мама… Прости меня…

Она вполне ожидала, что дверь квартиры захлопнется перед ней, но этого не произошло. У мамы дрожали руки, когда она обнимала ее и снимала с нее куртку, когда она смотрела в ее постаревшее, иссохшее лицо…

Из комнаты вышел отец. Он показался Серафиме еще более помятым и жалким, чем раньше. Хотя сейчас они, наверно, могли бы посоревноваться в неприглядности.

— Доченька… — выдохнул отец. — Симка…

И тогда она впервые увидела, как плачет взрослый мужчина…

Этим вечером она забралась в ванную и пролежала там около двух часов, смывая с себя грязь своего волшебного Мира. Сквозь тонкую стенку можно было услышать, как родители совещаются на кухне, решая, что делать и как жить дальше. По всему выходило, что справляться придется самим — на лечебницу денег не хватало при любой экономии.

А Серафима лежала в горячей воде и мечтала о будущем. Она верила в то, что у нее хватит сил, чтобы выбраться, пережить, стать прежней. И тогда она вернется в университет, снова начнет учиться… Если сильно постараться, то еще можно будет сдать эту сессию, не продляя, в сроки. Даже, может быть, без троек. Но это совсем уже мечты, так, на грани фантастики.

Лишь об одном она старалась не думать, не вспоминать: на какие деньги жила все это время, чем занималась. А еще где-то в этом городе жил мальчик…

Только бы случайно не встретить тебя, только бы не увидеть снова твои беззащитные глаза…

Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь меня понять…

Я не могла по-другому…

Я — сильная? Когда-то мне уже пришлось задать себе этот вопрос. Можно сказать, что именно с этого все и началось. Теперь мне предстоит ответить на него второй раз. Как будто где-то свыше мне дали еще один шанс доказать себе, что я чего-то стою. Итак…

Я — сильная? Вот и проверим.

…Серафима Аверина честно пыталась жить, как раньше. Родители трогательно суетились вокруг нее, когда к ней пришла боль, швырнувшая ее на диван и выжимающая жизнь по капле, как мычание сквозь сжатые зубы. Приходила соседка-врач, что-то советовала родителям, те давали Серафиме какие-то лекарства, и тогда наступало затишье, но потом оно проходило и все начиналось сначала. Серафима не смогла бы сказать сколько все это длилось — она потеряла ощущение времени.

Боль так и не ушла, просто легла осадком глубоко внутри, и Серафима знала о ней и чувствовала ее, как неотъемлемую часть себя, с которой нужно смириться и пытаться как-то жить дальше. Серафима даже ходила в университет и сидела там на лекциях, впадая в тихое отчаяние. Она ничего не помнила и ничего не понимала. Она отвыкла думать.

Окружающие посматривали на нее откровенно косо. За спиной зашуршали шепотки и версии произошедшего. Серафима теперь ходила ссутулившись и сжавшись, стараясь не смотреть по сторонам. Каждый косой взгляд приходился по ней ударом.

Груз реальности оказался тяжелее, чем она могла предположить.

Я не могу, шептала она и шла, снова шла на учебу, как на каторгу, я не выдержу, Господи, помоги мне, я не выдержу…

Но дома мама так старалась создать все условия, чтобы Серафима чувствовала себя полноценной… Даже отец перестал приходить пьяным!

Она не могла предать их второй раз. По крайней мере, думала, что не может.

Так прошла неделя. Страшная нескончаемая неделя без Мира.

Возвращаясь после университета, Серафима уходила в свою комнату, ложилась на старый скрипучий диван и лежала, глядя в потолок. Ей не хотелось больше думать и что-то делать. Ей все еще казалось, что ее тело пахнет селедкой — последствия грубых прикосновений и грязных ночей, пропахших водочным духом.

И тогда ей хотелось закричать, чтобы этот крик заглушил выворачивающее наизнанку ощущение той самой последней ступени, за которой человек уже обращается в ползающую амебу, скользкую и тупую. И, вспоминая путь, приведший ее к Миру, Серафима не могла понять, что же такого могло произойти тогда?..

Да, подруга переспала с мальчиком. Да, мальчик претендовал на роль любимого и единственного. Дома ругались. И… все?

Неделю тащила на себе Серафима свою собственную жизнь, тащила совершенно автоматически, не испытывая ни малейшего желания это делать. Она уже жалела о том, что приняла такое опрометчивое решение.

Она хотела Мира. По ночам ей снился остов сгоревшего дома и покрывающая его изнутри шевелящаяся на ветру поросль белых прозрачных шприцов, впившихся в черные доски остриями. Во сне Серафима бежала к этому дому, падала, поднималась и снова бежала, а навстречу ей выходил Игорь, и улыбался, протягивая руку.

— А если они вернутся? Ты… их пустишь?

— Почему бы и нет?

Пробуждение приносило серость и невыносимость реальности, и Серафима глухо плакала в подушку, в преддверии нового дня.

В университете несколько раз ей встретилась девочка, у которой она украла когда-то сумку, и шепотки за спиной усилились.

А потом появился Митя.

Она брела из университета, когда он вышел ей навстречу и улыбнулся.

— Привет… Ты куда пропала?

Слова застряли у нее в горле, и ей пришлось выталкивать их силой:

— Да так… Дома дела.

— А Мир где берешь? На какой «точке»?

— Мить… — она судорожно сглотнула. — Я не беру Мир… Я решила того..

— Завязать, что ли? — казалось, он даже не удивился, как будто ожидал именно этого. — Фигня какая… давай обратно. У нас хорошо.

— Нет, Митя… Я решила.

— Ну, смотри… А то у меня для тебя кое-что есть.

И он достал из кармана своей вечной истрепанной куртки маленький пакетик с голубоватым порошком.

— Не надо… — прошептала Серафима.

— Да возьми… У меня еще есть. А то вдруг тебе хреново станет.

Пакетик лежал на его раскрытой ладони, как в чашечке жуткого грязного цветка.

— Убери… Уйди, Митя… Я тебя прошу… Это Игорь тебя послал?

— Зачем Игорь? — Митя пожал плечами. — Это мы сами решили… А то вдруг вас родичи в лечебницу упекли… Там плохо.

— Вас?.. Кого это «вас»?..

— Ну, тебя, Ингу, Художника… Надо же помочь. Без Мира плохо.

— Уходи, Митя… — прошептала Серафима, сморщившись. — Уходи… А то я закричу… И тебя возьмут… менты придут и возьмут… Уходи!

— Да ладно тебе, — он засмеялся и убрал пакетик в карман. — Пойду… Ты приходи давай. У нас хорошо…

И он пошел по улице, легкий, свободный, не знающий проблем, не видящий грязи под ногами.

* * * * * *

В тот день выпал первый снег.

Серафима Аверина шла по улице, ставшей белой, и плакала навзрыд. Она отчетливо понимала, что делает, но не могла иначе.

Она шла на остановку, чтобы уехать в дом на окраине, потому что уже не могла обходиться без Мира.

А снег таял под ее ногами, обращаясь мокрой хлюпающей массой…

Простите. За все простите.

Мне не поможет уже никто.

Потому что я возвращаюсь. Потому что больше я уже не уйду — меня не хватит на второй шаг, я вся закончилась на первом. Уйти было легко. Я не выдержала невозвращения.

…Игорь встретил ее так, как будто ничего не произошло.

— Привет, — улыбнулся он. — Рад тебя видеть. Проходи.

Там ничего не изменилось. Все так же копошились на полу дети, только теперь Серафима видела, что они отвратительны, и чувствовала их запах. Она понимала, что снова готова стать такой же, как они, но ей было уже все равно.

Она хотела Мира.

В желтой комнате она увидела Митю, и он улыбнулся ей.

— Подожди немного, — Игорь успокаивающе прикоснулся к ее плечу. — Я сейчас закончу кое-какие дела, и мы займемся тобой. Иди пока ко всем…

В это время в дверь позвонили условным звоном, и Митя, поднявшись, пошел открывать. Игорь ушел за ним, а Серафима осталась сидеть у стены и надеяться, что случится чудо, в комнату ворвется вихрь, подхватит ее и унесет, не даст совершить непоправимое…

Господи, шептала она, у меня осталось еще несколько минут…

Невнятно ругаясь, в комнату вошел Игорь и стал что-то искать на подоконнике, заваленном вещами. Найдя, как ни странно, бинты, он торопливо вышел

Интересно, кому там понадобились бинты?.. Впрочем, неважно… Господи…

Еще несколько минут…

Помоги мне.

Соверши чудо.

Господи…

——————————

[1] Перевод О. Савича.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть III. Глава II.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава IV. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites