главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть III. Глава III.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава V. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть третья. Рожденные летать.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Ночь пришла; упав на дно забвенья,
я заснул: проснулся отчего-то
и вскричал: «Из тех, кого любил я,
этой ночью, верно, умер кто-то!»
Хуан Рамон Хименес [1]

Возвращение оказалось болезненным.

Все началось с того, что Алексей едва не ослеп от света, брызнувшего ему в глаза, как только он вышел из подъезда. И не то чтобы на улице стоял солнечный день, даже наоборот, тонкая пленка облаков затягивала небо, но после плотных синих штор даже этот бледный свет оказался непереносимым.

Потом был шум, ворвавшийся в уши оглушительным фоном, и движение, необыкновенно много движения. Куда-то летели машины, разбрызгивая осеннюю грязь, куда-то спешили замотанные, замученные люди, весь мир шумел, плевался слякотью, спешил, бежал, жевал на ходу жирные чебуреки, отругивался, отплевывался, торопливо вдыхая и выдыхая серый воздух.

И долго еще потом будет вспоминать Алексей Январский, как они остановились, не в силах сделать и шага, как растерянно замерли на пороге этого огромного шумного пространства, такого чужого, страшного, непостижимого, которому они принадлежали когда-то…

А потом Инга сжала его руку.

— Пойдем… — сказала она и первой сделала шаг навстречу несущемуся, раздражительному миру, первой вошла в него, и Алексей пошел следом, потому что тогда уже понял, что готов идти за ней куда угодно.

…Мастерская встретила их изумленной тишиной. Ни до кого здесь еще, видимо, не дошли слухи об их возвращении. И только тогда Алексей Январский в полной мере ощутил, как мучительны стали для него пристальные внимательные взгляды.

К тому же он отлично понимал, насколько отличается от того Январского, которого они помнили.

— Привет… — Наська Юзина неуверенно улыбнулась.

— Вы… насовсем? — спросил Паша Сидоров.

— Насовсем, — сказала Инга.

— Добро пожаловать, Январский, — напевно промолвила Елена Тальникова, качнув бумажным цветком в волосах.

И в ее напевности мимолетно блеснуло удивление.

…Теперь ему было так странно и непривычно, так неестественно и мучительно совершать какие-то совершенно банальные поступки, которые раньше воспринимались в порядке вещей… В шкафу даже сохранился его халат, и он взял его в руки осторожно, словно реликвию из далекого прошлого.

На него смотрели все, и он ощущал эти взгляды кожей, нервами, каждой клеткой своего тела. Взгляды были совершенно разнообразными — интерес, удивление, жалость, брезгливость, неприязнь. Они смешались и обернулись иголкой, вошедшей в левый висок.

За шкафом одиноко притаился мольберт. Его мольберт…

Когда-то… Он помнил, что любил это место, любил запах краски, белые стены, махаоновскую птицу, распахнутые окна, закипающий чайник на стуле, разномастные чашки, ощущение обособленности и свободы этого мирка…

Теперь же все было чужим, и все были чужими… Предметы и взгляды казались липкими, все происходящее — неестественным и бессмысленным.

Сжав зубы до боли и скрипа, Алексей установил мольберт и взглянул на композицию с кувшином и яблоком, установленную на небольшом подиуме…

На подиуме…

Он так и не дописал ее портрет… Она открыла для него Мир.

Обернувшись, он увидел, что Инга смотрит на него глазами, полными слез. Она снова все поняла… Она всегда все понимает. Она тоже открыла для него мир.

Он смотрел на лист, закрепленный на мольберте, как на пустыню, в которой ему предстояло построить город, и не чувствовал ни подъема, ни вдохновения, ни желания.

А потом появился Махаон. Он начал свой обычный неторопливый путь от мольберта к мольберту с устранением мелких или крупных недочетов, и тогда горько защемило сердце, потому что показалось, что время стремительно метнулось назад, в прошлое, полустершееся, как древняя монетка. Потому что Махаон остался неизменен. Даже когда он подошел к Алексею и сказал ему своим характерным негромким голосом:

— Рад вас видеть, Январский. Инга передала вам условия? Вы должны будете сдать пропущенный просмотр зимой. У вас получится как бы два просмотра сразу, но я думаю, что вы справитесь.

И Алексей кивнул, потому что внезапно перехватило горло, и он побоялся, что скажи он хоть слово — и слезы брызнут из глаз.

В обеденный перерыв Алексей вышел на лестницу — ему невыносимо было оставаться в мастерской. На лестнице он наткнулся на Антонину Владимировну.

— Январский, я не ошибаюсь? — усмехнулась она, и по этой ее усмешке, в которой скользило явное превосходство, Алексей понял, что ей уже все известно.

— Может быть, вы поздороваетесь? — продолжала Антонина Владимировна, когда он остановился напротив нее, отступив к стене, как будто на расстреле. — Как это вы решились вдруг бросить все ваши дела и посетить наше заведение? Сейчас, надеюсь, вы прекратите опаздывать? Ситуация теперь не в вашу пользу, не так ли, Январский? Надеюсь, полученный вами урок запомнится вам надолго.

Она удалилась, гордо выпрямившись, и Алексей едва не сошел с ума от взглядов, направленных на него с безжалостностью прицелов.

В тот день в Художке он не смог осилить даже построение, хотя когда-то спокойно обходился без него, и в конце концов обессиленно опустился лицом на сложенные на мольберте руки. Неожиданно он вспомнил о Женьке и подумал, что надо бы повидать его… Возвращаться так возвращаться.

Именно так он и сказал Инге, и она улыбнулась на его слова.

— Наверно, ты прав, Январский. Только будь осторожен.

— Может, пойдешь со мной? — предложил он.

Инга покачала головой.

— Нет, Январский. Это твое прошлое.

— Ты только не волнуйся за меня, ладно? — Алексей взял ее за руку. — Может быть, у нас получится поговорить… Тогда я, наверно, останусь там на ночь… Это ничего?

— Конечно, ничего, — ответила Инга. — Увидимся завтра. Здесь же.

…Когда он уходил, она сидела на подоконнике, и уже с улицы, оглянувшись, он увидел в окне на четвертом этаже темную фигурку, помахавшую ему рукой.

* * * * * *

У Женькиной двери он медлил минут, наверно, около десяти, все никак не решаясь позвонить. Это было прыжком в пропасть.

Женька распахнул дверь и замер на пороге.

— Январский?.. — изумленно проговорил он.

— Как ты догадался? — усмехнулся Алексей.

Усмешка вышла жалкой, голос дрогнул.

— Заходи… — Женька посторонился, давая дорогу. — Я тебе звонил… Только у тебя там все рыдают… Что происходит, Январский?

— Происходило, — ответил Алексей. — Теперь уже все закончилось. Могу рассказать, если у тебя есть время…

Время было. Разговор затянулся за полночь.

Это была все та же кухня, на которой они провели не одну ночь за разговорами, хотя ни один из них не был похож на последний.

— Да, Январский… — проговорил Женька, отхлебывая кофе из своей любимой чашки-наперстка, презираемой когда-то Алексеем именно из-за размеров. — Конечно, слышал я про этот Мир… о нем сегодня только глухой не слышал. Только я не думал, что именно ты…

— Я тоже не думал, — ответил Алексей. — Просто… Так получилось.

— Я понимаю. И… как вы намереваетесь теперь?

— Как раньше.

— Получится?

— Надеюсь.

— Судя по твоему рассказу, эта твоя девочка, Инга, стоит многого, Январский. Только не хлопай ушами.

— Я не хлопаю…

— Конечно. Учитывая то, что ты знаешь ее уже без малого четыре года… Только вот у нее есть один недостаток… Она слишком сильная.

— И?..

— Это элементарно, Январский. Чем сильнее человек, тем глубже яма, в которую он может упасть. Вытащить слабого легко — слабые обычно падают в канавки, которые кажутся им бездонной пропастью. Но если падает сильный, это означает, что до дна не достать. Кстати, ты не говорил ей, что любишь ее?

— Нет…

— Почему?

— Да как-то… Вот честно, как-то не приходилось. Разговора такого не было.

— Советую завести такой разговор. Понимаешь, она может засомневаться. Решит, что ты с ней только из благодарности, что вас связал случай, так сказать, чрезвычайные обстоятельства. Что она сделала свое дело и теперь тебе не нужна. Это может послужить причиной срыва, а ей нельзя срываться, ты это понимаешь. Так что скажи ей… Даже если это неправда.

Этой ночью Алексей долго не мог уснуть. Вообще-то он никогда не считал себя мечтателем, теперь же мечты о будущем помогали ему пережить настоящее.

В мечтах царила Инга, такая красивая, какой никогда не была и в лучшие времена. Она являлась с распущенными черными волосами, льющимися по спине сплошным потоком, в каком-то фантастическом длинном просторном от талии сарафане с большими темно-синими цветами и босиком. На ее правой щиколотке тонко, неуловимо звенел серебряный браслет с колокольчиками.

А потом сарафан оказался сброшенным к ногам, появилась какая-то комната, окутанная мягкой полутьмой, и тонкое смуглое тело, окрашенное мягкими акварельными бликами, томительно выгибалось в руках Алексея…

Наутро в Художке, куда Алексей явился честно и без опозданий, Инги не оказалось. На подиуме все так же красовалась композиция с кувшином и яблоком, и группа все так же пыталась как-то отразить это в творчестве, но Инги не было, и обморочная слабость охватила Алексея. Его воображение тут же разыгралось до невообразимых пределов, рисуя картины исключительно жуткие и безрадостные.

Где-то ближе к концу первого урока, когда он уже собрался бросать все и ехать к ней, зашел Махаон и сказал чуть удивленно:

— Январский, пройдите на кафедру. Вас к телефону.

И уже за дверями мастерской добавил негромко:

— Кажется, это Инга Яшкова, но я могу ошибаться.

Это действительно была Инга. Но сначала, едва только услышав ее голос, он не смог узнать его:

— Январский… Ты меня слышишь?..

 — Да… — ответил он, и его пальцы, сжимавшие трубку, онемели, потому что ее голос был мертвым.

— Они меня нашли… давно, еще когда я в первый раз выходила… когда ходила к Махаону… Январский, они меня нашли…

— Инга!.. — его голос сорвался почти на крик, благо дело на кафедре никого не было. — Инга, где ты?

— Это неважно… я в больнице, Январский… Ничего страшного, я сама ушла… я не могу долго говорить… слушай меня… не ходи ко мне домой, они знают этот адрес, они приходили…

— Зачем ты открыла?

— Я думала, это ты…

— Они тебя… Они заставили тебя принять?..

Кажется, она засмеялась — или это просто прошелестело в трубке преодолеваемое пространство:

— Конечно, нет… Разве это надо?.. Они были очень добрыми…

— Кто?! Кто именно?

— Это неважно, Январский… Возвращайся домой… только там ты будешь в безопасности… а я… меня здесь вылечат, я вернусь…

— Инга, а как же я?!

— Ты не понимаешь… Со мной ты был бы в опасности… у меня есть Мир, понимаешь? Они мне его принесли… я могу не выдержать… поэтому я сюда ушла… деньги у меня есть, как раз прислали родители… возвращайся домой и жди меня. Я вернусь…

— Инга..

— Я больше не могу говорить…

— Инга, еще секунду! Инга, я… — и он сказал тихо, но внятно, осознавая собственные слова по мере их рождения: — Я люблю тебя.

Трубка молчала бесконечные секунды.

— Я тебя тоже, Январский… — прошелестело в ответ.

А потом были гудки, но Алексей все держал в руках трубку, не в силах поверить.

— Что-то случилось, Январский? — спросил за его спиной глуховатый голос Махаона.

— Нет, ничего, Вячеслав Юрьевич… — Алексей вздрогнул и положил трубку. — Инга некоторое время не будет приходить… Она в больнице.

— Что-нибудь серьезное? — встревожился Махаон.

— Да нет… Это, чтобы не случилось… серьезного.

— А… Наверно, это верное решение.

— Наверно…

Вечером он снова пришел к Женьке — ему просто больше некуда было идти.

— Да… — задумчиво проговорил Женька, выслушав его. — Знаешь, Январский, а попробуй вернуться домой.

Алексей криво усмехнулся.

— Ты понимаешь, о чем говоришь? Они же меня выгнали… Да и вообще… Я же… Да что там… я обворовывал собственных родителей. Думаешь, это прощают?

— Они же родители, Январский. Ты вдумайся в это слово. Родители — те, кто родил. Ну что? — Женька набрал номер и протянул Алексею трубку. — Как ты там говорил? Возвращаться так возвращаться.

— Да… — ответил в трубке знакомый женский голос. — Да, я слушаю… Алло… Кто это? Говорите…

— Мама… — хрипло проговорил он, выталкивая слова через силу. — Это я…

— Леша?.. — он не услышал в ее голосе радости, да и не ожидал услышать.

— Да… Я… Мама, как вы? Как отец?

— Он ушел, — ответила она равнодушно. — Он больше здесь не живет.

— Давно?..

— Почти тогда же, когда и ты.

— Мама… И как ты?

— Хорошо.

Ее интонации обожгли его, как неожиданный, брошенный в лицо огонь.

— Мама… — сказал он. — Можно, я вернусь?..

— Конечно… — ответила она. — С тобой что-то случилось? Тебе нужны деньги?

— Нет…

Все в порядке, она готова принять и простить… Но почему давит неприятное ощущение, что она говорит совершенно не то, что хотела бы сказать?

— Мама, что-то изменилось?

— Да… Я выхожу замуж.

— И… он… этот человек не поймет, если я вернусь?

— Может, и поймет. Но у него свои дети, подростки… Вряд ли им нужен такой пример…

— Но я бросил, мама…

— Когда… с тобой это случилось, я обращалась к специалистам, к психологам. Они сказали, что от этого невозможно вылечиться до конца. В любом случае, мы постараемся вместе… Найдем какую-нибудь хорошую больницу…

…Тишина опустилась на плечи, тишина сдавила сердце. У нее был голос человека, для которого рушится мир. Господи, как будто говорила она, зачем ты вернулся? Моя жизнь только начала налаживаться, я как будто не жила все эти годы, с тобой и твоим отцом, ведь вы оба игнорировали меня, я, видите ли, подходила к вам не с той стороны… И только сейчас все началось сначала, вся жизнь сначала, ты, наверно, и представить себе не можешь, что это такое — когда в сорок лет начинаешь жить заново…

Она не могла сказать прямого «нет». Все же он был ее сыном. Но она не хотела его возвращения. Она слишком резко избавилась от прошлого, чтобы обрадоваться внезапному появлению не лучшей его части. Даже если эта часть когда-то называлась сыном.

Он был корнями, которые она обрывала безжалостно, обезумев от боли. Даже не корнями — обрывками корней.

— Знаешь, мама… — проговорил он тяжело. — Я тут подумал… Наверно, я не буду возвращаться.

— У тебя есть, где жить? — спросила она после паузы.

— Да, — ответил он равнодушно.

— Это хорошо. Нет, конечно, ты можешь прийти…

— Не бойся. Я не приду.

Ты молодец, мама.

Если корни слишком сильно болят, их нужно рвать. И чем сильнее болят, тем безжалостнее рвать, чтобы без остатка, чтобы больше не болело ничего…

С другой стороны… Когда-то я сделал тебе слишком больно.

— Что случилось, Январский? — спросил Женька, появляясь в комнате.

— Да так, ничего… — он положил трубку на рычаг. — Слушай, Жека… Я не сильно тебя стесню, если поживу немного? Только пока не вернется Инга. Потом мы уедем к ней… Просто пока туда нельзя…

— Не оправдывайся, Январский, живи сколько надо. Только не думай, что за просто так. Будешь у меня еду готовить и дом прибирать. Я из тебя еще сделаю Синдереллу…

— Сколько влезет.

— Вот и приступай. Продукты на кухне. А то мне задали до черта…

Это был день, когда Алексей Январский впервые ощутил, как необходим человеку свой дом, где бы его ждали пусть не люди, пусть только четыре стены, но его собственные, защищающие от дождя и ветра…

Серая одиннадцатиэтажка на окраине. Лабиринт комнат. Там ждали всегда.

Инга.

Нет. Хотя бы ради тебя — нет.

С этого дня для Алексея Январского началась мучительная жизнь-возвращение. Без дома и без Инги, что было мучительно вдвойне.

Днем он исправно ходил в Художку, стараясь по возможности ни с кем там не общаться. Почему-то он испытывал непереносимую неловкость, неведомую ему раньше. Теперь вдохновение не приходило к нему, но приходила бессонница, и ее выматывающе-долгие часы он проводил, мечтая о будущей жизни.

Вся она была неразрывно связана с Ингой.

Он мечтал о картинах, которые он нарисует.

Он мечтал даже о детях.

И тогда ему казалось, что он преодолеет этот долгий серый тоннель и доберется до света впереди.

* * * * * *

Все закончилось в тот день, когда выпал первый снег.

Алексею удалось заснуть только под утро, и поэтому первый урок он безнадежно проспал. Учитывая то, что уроки в Художке длились по четыре часа, Алексей подошел ко вновь обретенному учебному заведению только к двенадцати, как раз в обеденный перерыв.

На лестнице, ведущей в мастерскую, ему не встретилось никого из его группы — видимо, все находились в столовой. Зато в мастерской обнаружились Наська Юзина и Елена Тальникова. В волосах Елены качался красный бумажный цветок. Занятый своими мыслями, Алексей не сразу заметил, что обе они чем-то очень расстроены.

— Январский… — прошептала вдруг Елена, и он повернулся к ней, как раз в тот момент, когда Наська Юзина заметила его, судорожно всхлипнула, зажала рот ладошками и опрометью бросилась из мастерской, едва не налетев на Алексея.

— А в чем дело? — Алексей почувствовал тревогу, как толчок.

— Январский… — тихо и как-то сдавленно произнесла Елена. — Ты уже слышал про Ингу?

— Она в больнице, — ответил Алексей.

И только тогда заметил, что Елена еще не плачет, но уже на пределе. Он знал ее три года и ни разу не видел, чтобы она плакала.

— Разве ты ничего еще не знаешь, Январский?.. Неужели ты еще ничего не знаешь?..

— Что?.. — начал он, и голос отказался подчиниться ему. — Что с Ингой?..

— Она умерла, Январский… — прошептала Елена, и по ее щеке побежала капля.

— Что?..

— Сказали, что в больнице… у нее нашли в тумбочке этот Мир… кто-то ей его передал… она выбросилась в окно… разбила стекло и выбросилась… Январский, ты меня слышишь?.. Январский…

Рушилась планета, высыхали травы лугов, по которым они хотели пройти вместе, сворачивалось в пергамент их небо, умирали не рожденные ими дети…

— Январский, подожди, куда ты… Махаон просил, чтобы ты его подождал здесь… Январский!..

Не слушая Елену, он вышел из мастерской и начал спускаться вниз по лестнице, где на него то и дело налетали и толкали, но он не ощущал этих прикосновений, как будто вместе с осознанием страшной правды в нем притупились все прочие ощущения.

— Инга…

— Я здесь…

Черная фигурка на подоконнике, помахавшая ему рукой. Глухой мертвый голос в телефонной трубке.

Он шел по улице, и его шатало ветром.

— Январский, хочешь, место уступлю? Мне с него что-то ни фига не рисуется…

Второго раза не будет…

Она понимала это отчетливо и обреченно. Она сделала выбор между Миром и кратким мигом свободного падения. Между ложью и смертью.

Почему, ну почему меня не было рядом?!

Он шел, шатаясь и натыкаясь на людей, не видя и не слыша ничего вокруг, оглохнув и ослепнув от разрывающей сердце боли. Он терял будущее. Свет в конце тоннеля, судорожно мигнув, погас.

Ему некуда было идти, и поэтому он нашел скамейку в каком-то пустом дворе, где и заплакал, закрыв лицо руками.

Инга…

За неделю боли он успел прирасти к ней всем существом, и теперь с болью, треском и кровью рвались упругие нервы корней, связавших их так прочно, но все же не навсегда…

…Она танцевала на песке просторного берега в этом красивом платье с синими цветами, и волосы окутывали ее, когда она начинала кружиться, и тонко звенел браслет на лодыжке…

…Она сидела на подоконнике мастерской, такая, какой он запомнил ее еще со вступительных экзаменов — вся в черном, в этих своих вечных мужских рубашках и узких джинсах.

…Она выгибалась всем своим гибким смуглым телом в его руках…

…Она смотрела лукаво и задумчиво, когда он рисовал ее, давно, еще на первом курсе…

И теперь все, чем она стала — портретом на стене, смутной фигуркой на подоконнике, глухим голосом в темной квартире и телефонной трубке, обломками крыльев, тишиной, отчаянием, всем, что могло быть и чего не было…

Это он привел ее к Игорю. Можно сказать, что это он дал ей Мир. Это он виноват во всем, что с ней произошло.

Прости меня, девочка… За все прости…

Ты была сильной, но Женька говорил мне о том, что ты можешь упасть, и тогда никто из нас уже не сможет тебе помочь…

Потому что когда падают сильные…

Когда падают птицы…

Когда падают звезды…

Когда рушится небо…

Каждый миг моей жизни, каждый звук моего голоса, все, что я уже нарисовал и когда-нибудь еще должен был нарисовать — все было твоим. Но теперь это не нужно тебе, а значит, и мне тоже не нужно.

У меня нет дома. Нет тебя. Нет будущего.

Только память и темнота, спасительная темнота, когда можно будет представить, что ты рядом, как тогда…

Господи, это я, только я во всем виноват…

Боль была невыносима, и, не зная иного способа заглушить ее, он сорвал с себя куртку, поднял с земли разбитую бутылку и острой гранью полоснул по руке, разрывая джинсовую ткань рубашки и кожу…

* * * * * *

…Он позвонил условным звоном, который сумел не забыть.

Дверь распахнулась, и Мышонок испуганно взглянул на его искаженное лицо и кровь, стекающую из-под рукава куртки на кисть и капающую с пальцев.

— Игорь здесь?.. — спросил Алексей хрипло.

Мышонок кивнул и тут же перестал существовать. Алексей отодвинул его с дороги и направился прямо по коридору в комнату.

Он не обдумывал, нужно ему это или нет.

Он просто шел.

Квартира была полна каких-то детей. Они лежали вповалку на полу, очень грязные и счастливые. Некоторые из них смеялись, некоторые целовались.

Когда он вошел, Аня подняла на него глаза, и он не увидел в них ни удивления, ни восторга. Как будто она заранее знала, что он вернется, и ждала его спокойно и уверенно.

— Алексей? — Игорь вышел ему навстречу, взглянул вопросительно и тут же заметил кровь. — Это еще что такое? Господи… Пойдем.

Удивительно, но здесь нашлась даже аптечка или что-то на нее похожее. По крайней мере, Игорь быстро извлек Алексея из куртки, усадил на диван в дальней комнате, предварительно согнав с него каких-то забывшихся детей, и перебинтовал ему руку, засыпав порезы измельченным стрептоцидом, чтобы повязка не прилипала к ране.

Алексей отнесся ко всему этому равнодушно.

— Инга умерла, — сказал он, когда Игорь закончил.

— Что?..

— Инга умерла. В больнице. Кто-то передал ей Мир, и она выбросилась из окна. Вы этого не знали?

— Не знал, — ответил Игорь, усмехнувшись. — Мир теперь можно купить не только здесь. К тому же ребята могли сделать это из самых добрых побуждений — никто ведь не знал, добровольно она оказалась в больнице или ее упрятали туда насильно. Вы ведь исчезли оба так внезапно… Никто из нас не знал, где вы и что с вами.

— Кто-то передавал ей Мир еще раньше, — отозвался Алексей, откинувшись на спинку дивана и глядя мимо Игоря.

— Возможно, — как же был знаком Алексею этот проницательно-понимающий взгляд сквозь очки, эта неизменная доброжелательность…

— Алексей, ведь это ты привел Ингу, — негромко сказал Игорь. — Ты знал, куда ты ее ведешь. Так что… я не знаю, что ты хочешь предъявить мне.

— Я ничего никому не хочу предъявлять… Просто… Инги больше нет. Я хочу, чтобы вы это поняли.

— Я понял. Что дальше?

— Ничего… Абсолютно ничего…

— Я могу тебе помочь. Но только одним способом, и ты его знаешь. Решай. В конце концов, для чего-то же ты пришел именно сюда.

А действительно, для чего ты пришел сюда, Январский? Чтобы все они поняли и прониклись, чтобы всем стало стыдно? Ну, если даже и стало, что теперь?

Это имеет значение? Это вернет тебе Ингу?

Скажи себе правду, Январский, хоть раз в жизни скажи себе правду — ты пришел сюда потому, что тебе некуда больше идти.

Потому что ты не хочешь думать и чувствовать — и то и другое слишком больно. Потому что ты не видишь выхода.

Да и какое может теперь иметь значение твое будущее, ты сам, Январский, ты весь целиком, без остатка?

…Она танцевала на песке просторного берега…

…Она сидела на подоконнике мастерской…

…Она выгибалась всем своим гибким смуглым тело в его руках…

…Она смотрела лукаво и задумчиво…

— Алексей… ты знаешь, что я могу тебе предложить. Ты согласен?

— Мне все равно.

Он не помнил, как оказался в желтой комнате, как опустился на пол среди этих ребят, забывшихся и забывших.

Аня тут же переместилась к нему, взглянув в глаза успокаивающе и тепло.

Но ему действительно было все равно, как будто жизнь его оборвалась в тот момент, когда перестало биться сердце Инги, но, не зная об этом, он считал себя живым еще некоторое время. Этакий тормозной путь, свет погасшей звезды, конвульсии мертвого тела. Фантомная боль.

— Ты уверен? — спросил у него Игорь, пока Аня готовила раствор.

— Мне все равно, — ответил он.

Ему закатали рукав, все шло по привычной схеме, и это означало, что скоро наступит забвение.

Окутает мягкой непроницаемой ватой.

Уничтожит раскосый призрак несбывшегося.

И ожидание, преддверие покоя обернулось покоем и пришло на миг раньше того, как игла коснулась кожи…

То есть должна была коснуться…

Потому что прозвучал условный звонок, после чего в коридоре вдруг возникло замешательство, возня, кто-то вскрикнул, Игорь встал, пошел в коридор, и вскоре раздался его голос, отчетливо сказавший: «Постойте… Вы не имеете права». Все это отвлекло Аню, и она остановила путешествие иглы, обернувшись на дверь. И чья-то тень, ворвавшись в комнату, метнулась между Алексеем и покоем, вырвала из рук Ани шприц, и хрипловатый голос отчетливо сказал:

— Не смей этого делать, Январский.

——————————

[1] Перевод Н. Ванханен.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть III. Глава III.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава V. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites