главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть III. Глава IV.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава VI. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть третья. Рожденные летать.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Там, где блуждают мысли ночные,
в прошлом теряясь, будто в тумане, -
слышатся стоны, сыплются листья
воспоминаний…
Густаво Адольфо Беккер [1]

Преподаватель живописи и керамики Художественного училища №3 Махаонов Вячеслав Юрьевич успел ворваться в комнату как раз вовремя. Несколько десятков глаз уставились на него с легким удивлением, а в нос отчетливо ударил сильный запах несвежей одежды и немытых тел.

Январского Вячеслав узнал сразу — тот сидел в углу, и рукав его рубашки был уже старательно закатан, а рука перетянута жгутом. А еще Вячеслав Юрьевич сразу заметил бинты на его запястье и подумал: вот ведь черт, он уже успел побаловаться суицидом, идиот… Рядом с Январским сидела на коленях девочка, такая же отдаленно-неопрятная, как и все дети в этой квартире. В руке девочка держала шприц, нацеленный тонким длинным жалом в уже и так порядком истыканные вены.

Раздумывать и отвлекаться на этику было некогда, и поэтому Вячеслав быстро преодолел расстояние до девочки и довольно грубо выдернул шприц из ее рук, отчетливо бросив в поднявшиеся ему навстречу очень черные и уже заранее безразличные ко всему глаза:

— Не смей этого делать, Январский!

И только потом он взглянул на девочку и узнал ее. Еще бы ему было ее не узнать, когда его ребята рисовали ее полгода, он просто наизусть выучил каждую черточку ее лица…

Ее звали Аня. И она очень сильно изменилась с тех пор. В любом случае, становилось более или менее ясно, как Январский умудрился попасть в эту милую компанию.

— Что вы здесь делаете? — спросил позади голос, слишком спокойный, с мыслью в интонации, совершенно не подходящий этому месту. Еще не обернувшись, Вячеслав Юрьевич уже понял, что обладателем этого голоса будет тот длинноволосый парень в очках, который встретился ему в коридоре. Кажется, тогда он еще успел сказать что-то типа: «Вы не имеете права»…

Это действительно оказался тот самый парень. Может, ему было лет тридцать, может, чуть больше. Вячеслав видел его в первый раз, но знал о нем из путаного и бессвязного рассказа Инги.

Вспомнил — и укололо горьким укором. Инга…

Дети, лежащие кто где упал в этой затхлой желтой комнате, кажется, начали как-то реагировать на происходящее. Они зашевелились, и на миг Вячеславу показалось, что под его ногами закопошились гигантские насекомые. Почему-то бросилась в глаза какая-то незнакомая рыжая девчонка с непонятным выражением глаз.

Быстро оглянувшись на Январского и увидев, что ему пока ничего не угрожает, Вячеслав снова повернулся к парню по имени Игорь.

Они стояли друг напротив друга, возвышаясь над шевелящейся бездумной массой, и, казалось, понимали друг друга без слов.

И еще вдруг вспомнилось, как, уже уходя, Инга Яшкова вдруг задержалась и отстучала по стенке его прихожей какой-то ритм, смутным голосом объяснив, что это и есть условный стук, по которому все они попадали в эту квартиру. Могла ли она предполагать, насколько пригодится этот ее случайный жест? И был ли он таким уж случайным?..

— Что вам здесь надо? — спросил Игорь, который очень хотел казаться спокойным, но которому уже тысячу раз было понятно, зачем сюда ворвался этот человек.

— Его, — Вячеслав ткнул пальцем себе за спину, туда, где должен был находиться Январский.

— Кажется, он здесь добровольно, — спокойно и очень мягко возразил Игорь.

Вот ведь сволочь, подумал Вячеслав.

— Он находится не в том состоянии, чтобы принимать правильные решения, — бросил он в ответ.

— Всякое решение правильно, — Игорь чуть улыбнулся. — Человека ведет интуиция.

— То есть, если он решит сейчас броситься с крыши?..

— Это будет его право. Разве вы… простите, не знаю вашего имени…

— Вячеслав Юрьевич.

— Разве вы, Вячеслав Юрьевич, отказываете ему в свободе выбора?

— Что вы называете свободой выбора?

— Когда человеку плохо, он совершенно инстинктивно тянется туда, где ему помогут… или где ему просто станет легче. Он выбирает.

— Вот он уже и выбрал однажды… — Вячеслав не смог сдержать усмешку, да и не особо-то старался. — Еле потом откачали…

— Но ведь никого из вас не было рядом, когда он делал этот выбор.

Вячеслав едва сдержал смех, по меньшей мере неуместный. Просто он заранее знал, что ему могут сказать нечто подобное. Может быть, потому, что сам не раз говорил себе это с того момента, как Инга Яшкова переступила порог его квартиры и рассказала все, что знала сама. С другой стороны, ответная фраза была наготове:

— Зато сейчас я здесь.

Игорь промолчал, и Вячеслав решительно обернулся к Январскому со словами:

— Пошли.

Слава всем богам, этот идиот не стал сопротивляться, покорно поднялся с пола, расправляя рукава рубашки дрожащими руками и стараясь не смотреть на Вячеслава. Да и вообще стараясь никуда не смотреть.

Надо было отправить его одеваться, а самому остаться да сказать пару ласковых этому их любимому Игорю, но Вячеслав боялся выпускать Январского из вида — только отвлечешься, они ему подсунут этот их Мир, с них станется. Тогда уже все — пиши пропало. Ведь подсунули же его Инге, причем прямо в больнице.

— Давай…

Вячеслав подтолкнул Январского в сторону коридора, и тот пошел, правда, неуверенно и шатаясь, но на это сейчас было плевать. Потом. Все потом. Главное сейчас — это выбраться отсюда. И только неотвязно и настойчиво колола мысль о рыжей девчонке со странным взглядом.

Пока Январский одевался, то и дело путаясь в одежде, Вячеслав озирался, едва сдерживая тугую волну липкого страха, поднимающуюся к горлу.

Здесь везде были дети. Причем Январский казался едва ли не одним из старших.

Дети, совсем еще дети, страшные, бездумные, счастливые, липкие дети с глазами безразличных растений.

Они смотрели на него, едва проявляя интерес, некоторые из них выглядели еще вполне опрятными, видимо, они появились здесь относительно недавно, но у многих были страшные лица… не стариков, нет. Лица состарившихся детей, как будто кто-то нарисовал морщины и тени под их бесцветными глазами и в углах безразличных ртов.

И в этот момент Вячеслав понял, что задыхается в этом запахе, что хочет как можно быстрее выскочить отсюда и убежать, потому что еще немного — и он возненавидит их, исполнится отвращением и будет вопить, что всех их нужно убивать, раз вылечить невозможно…

Он обернулся к Январскому и увидел, что тот, наконец, оделся.

— Подожди, — сказал ему Вячеслав и бросился обратно в комнату мимо Игоря, все так же стоящего на линии входа.

Девчонка подняла на него глаза, как будто ждала и знала, что он вернется. Теперь сомнений уже не оставалось — она просила о помощи. Только взглядом, не более, но слишком отчетливо. Вячеслав без лишних слов схватил ее за локоть и выволок из комнаты в коридор.

— Она тоже ваша ученица? — прозвучал в спину спокойный вопрос.

— Одевайся, — Вячеслав толкнул девчонку к вешалке и повернулся к Игорю, стараясь говорить спокойно. — У меня умерла ученица… Инга Яшкова, может, слышали?

— А это компенсация? — он позволил себе такую усмешку, что Вячеслав едва сдержался, чтобы не двинуть ему по его доброжелательному спокойному лицу.

Конечно, это необходимо было сделать… Но не здесь. Не при этих детях. Даже если им совершенно все равно.

Девчонка уже оделась, и задерживаться здесь было уже совершенно незачем. Вячеслав вывел ее и Январского из квартиры, довел до проезжей дороги и стал ловить машину. В процесс этих действий Вячеслав старался не думать о том, зачем тащит к себе домой этих наркоманов. С одной стороны, конечно, их просто больше некуда было тащить, но, с другой стороны, дома царил свой особый мир, работа, гончарный круг, книги…

…Если бы у преподавателя живописи и керамики Художественного училища №3 Махаонова Вячеслава Юрьевича спросили, с чего все началось, он бы вспомнил день, когда в первый раз встретил на улице человека, принявшего Мир.

То есть тогда Вячеслав еще не знал, что это за Мир и как его принимают, его просто непонятно зацепил вид неопрятного подростка с дурными глазами и выражением лица, счастливым до идиотизма. Это подействовало, как наглая, неприятная усмешка прямо в лицо. Но Вячеслав очень скоро забыл это, чтобы мгновенно вспомнить при следующей встрече еще с одним просветленным. А может, и с тем же, так они все были похожи…

А через некоторое время про Мир начали говорить и писать, и сначала все это воспринималось как слухи или очередные газетные утки: мало ли кто что сейчас пишет? До сих про многие сомневаются существует ли он вообще, этот Мир…

Только потом Вячеслав Юрьевич Махаонов понял, что видел принявшего Мир гораздо раньше, чем думал. Просто он не знал, не подозревал, не мог даже предполагать…

Январский.

А ведь он еще думал, кретин, что же такого случилось с парнем, явно ведь что-то случилось, и все дело-то было в том, что сначала никто не понял, хорошо это или плохо. Просто, неумолимо меняясь, прежний Январский уходил, уступая место чему-то иному, необъяснимому.

Первое, что серьезно зацепило тогда Вячеслава — это то, как в предельно короткие сроки изменился весь стиль творчества Январского. Нет, то, что он делал… Это было так же мастерски и хорошо, там встречались достаточно необычные цветовые сочетания, предпочтительно теплых оттенков… Но все это ни на грамм не стоило прежнего Январского. Как будто он раз и навсегда потерял эту свою потрясающую способность, неуловимо искажая пропорции, полностью менять характер работы.

Если бы у Вячеслава Юрьевича Махаонова спросили, с чего все началось, он вспомнил бы постаревшие больные глаза Инги Яшковой, в которых не было ничего, кроме отчаяния.

Господи, как хорошо сошлось, что Ольга и Янка как раз на прошлой неделе уехали в этот свой санаторий и вернутся еще как минимум через неделю…

* * * * * *

Водитель притормозил слишком резко, и ощутимый толчок вывел Вячеслава из мучительного оцепенения.

— Приехали, — сказал он Январскому и рыжей. — Выходите.

Пока он расплачивался с водителем, они стояли на тротуаре, глядя в разные стороны. Рыжая тряслась мелкой дрожью, нервно сжимая и разжимая пальцы, Январский же застыл в своем мертвом безучастном оцепенении.

Вячеслав не думал, зачем ведет их в свою квартиру и долго ли они там пробудут — у него и так хватало тем для раздумий. Например завтра, в воскресенье, он должен был явиться на съемки какого-то теле-шоу местного разлива… Что это за теле-шоу, Вячеслав так и не вник, кажется, что-то на тему «Интересные люди нашего города», а может быть, на тему «Приколы нашего городка». Он собирался ориентироваться на месте.

…Его дом — его крепость, защита от ненастных ветров — не тихая пристань, будешь тут тихой, особенно когда приходит Михайло и прочая толпа. Да ладно толпа, одного Михайло хватит. Или Янка приведет пару-тройку своих одноклассников. А эти двое-трое могут устроить такой галдеж, что никакой Михайло с ними не сравнится… И ведь первым делом, паршивка, тащит их в мастерскую, хвастаться папиной головной болью. Нет, все же это Янка стащила Ясновидящую Ящерицу, как пить дать, Янка… Подарила, наверно, этому своему мальчику, у него вроде день рождения случился не так давно…

Но не это определяющее, не это отправная точка, все в другом… Не тихая пристань, нет, скорее, спокойная. Хотя, кому-то, наверно, это покажется странным. Еще бы! Ничего себе спокойствие, особенно когда Михайло с синих глаз начинает свои философские или искусствоведческие споры, даром, что хирург. А спорить Михайло любит в полный голос, выбирая в собеседники чаще всего кого-нибудь из обитателей мастерской — Повелителя Ящериц, например, или Бродяжку; ему — Михайло — нет разницы, что они не отвечают, он вообще более склонен к монологам. Или когда Янка врубает на полную громкость своих любимых «Би-2» или еще что-нибудь. Или когда Ольга треплется по телефону, оглашая окрестности заливистым смехом.

Спокойствие — глубже. Внутри спокойствие.

* * * * * *

Оказавшись в его квартире, рыжая сразу же забилась в самый темный угол гостиной.

— Как ее зовут? — спросил Вячеслав у Январского и получил в ответ равнодушное пожатие плечами.

Пришлось наклоняться над рыжей и задавать ей тот же вопрос, причем несколько раз, пока в ответ не послышалось нечто не совсем обычное.

— Что-что? — переспросил Вячеслав, но теперь уже не потому, что не расслышал, а потому, что удивился.

— Серафима… — повторила рыжая.

Вот ведь — Серафима. Не больше и не меньше. За что ж ее так родители?

Серафима, Серафима… Что же произошло такого в твоей короткой жизни, что привело тебя в этот угол в чужой квартире, куда ты пришла бездумно, подчиняясь чужой воле…

Кто ты такая? Кем была ДО Мира?

Кем станешь ПОСЛЕ?..

Кажется, им мог помочь кофе, и, распланировав таким образом последующие несколько минут, Вячеслав ушел на кухню, надеясь, что за время приготовления вышеупомянутого напитка его голову посетит какая-нибудь умная мысль по поводу того, что делать дальше.

Но мыслей не было — остались одни эмоции. И память.

… — Славик, могу тебя обрадовать — у тебя появилась серьезная конкуренция… — Михайло уже принял коньячку и закусил лимончиком, причем не единожды, потому и голос его звучит еще вполсилы, но стекла уже трясутся.

— Я ни с кем не конкурирую, — возражает Вячеслав, усмехаясь. Примерно такой реакции он и ожидал, когда принес им на оценку работы одного первокурсника по фамилии Январский.

Но Михайло знает только свое мнение и ничего другого знать не желает принципиально.

— Все с кем-нибудь конкурируют, — авторитетно заявляет он и опрокидывает очередную золотисто-коричневую коньячную порцию в необъятные недра себя, любимого. — И ты, Махаонов, напрасно думаешь, что с тобой этого не происходит… А мальчик твой, кстати, просто еще маленький. Подожди, подрастет…

— Он не подрастет, — говорит Сашка Нельс, задумчиво рассматривая рисунок, — он вырастет. Где ты его нашел, Славик?

— Первокурсник, — коротко поясняет Вячеслав.

— И много у вас таких первокурсников?

— Таких — один.

— Ремесленников плодите! — в своей обычной октаве обличает Михайло.

— Не ори — Янку разбудишь, — реагирует Ольга.

— Все плодят ремесленников, — отвечает Саша Нельс. — Потому как процент талантов на душу населения идет по курсу примерно один к десяти. Я не имею в виду таланты в сфере искусства, я говорю вообще, о любом деле… Ремесленники необходимы. Должен же кто-то рисовать афиши и вывески. Не этот же махаоновский мальчик…

— Окрестили, — усмехается Вячеслав из кресла. — Он сам по себе мальчик. Свой собственный.

— Да бог с ним, с мальчиком. Я хочу сказать, что особая прелесть и полезность ремесленников в том, что они отлично осознают, что они именно ремесленники, и находят для себя удовольствие выполнять рутинную работу…

Он философ — Сашка Нельс. На самом деле философ — преподаватель в университете. Уж он-то знает о том, сколько талантливого народа приходится на общий процент студенчества.

— Аллергия у меня на эти таланты, — говорит Сашка. — У меня же обязательства… Дисциплинарные. А те, кто хоть как-то умеет думать, чаще всего приходят ко мне только на зачет. Зато, Славик, все прочие серые дятлы замечательно зубрят полгода и сдают на отлично. Я-то знаю, что им это все далеко, как Америка, что они через час забудут, чем Бэкон отличается он Декарта… Но они ходят и сдают. Без проблем. Одни трудности от ваших талантов и головная боль. Для них надо специальные заведения создавать… Резервации.

— Зоопарки, — подхватывает Решников.

— Эх, вы… — разочарованно ревет Михайло и принимает еще коньячку.

— А ты спроси у Славика, сколько проблем ему доставляет этот его талантливый мальчик, — откликается Сашка.

Он философ. Его так просто не собьешь.

— Ну, прогуливает, конечно, — пожимает плечами Вячеслав, потому что Михайло поворачивается к нему в поисках ответа. — Да и вообще… Ведет себя вызывающе и обожает игнорировать общепринятые нормы. Хороший парень.

— А когда Янка твоя прогуливает школу, ты чего ей говоришь? — усмехается Сашка.

— Ругаю, — снова пожимает плечами Вячеслав. — Чего с ней еще делать?

— А ты, Оленька? — Михайло поворачивается к Ольге, к той Ольге, что все это время, солнечно жмурясь, купается в вечерних лучах, вытянувшись на подоконнике.

Вечер золотит ее задорные вьющиеся прядки.

— Ты что можешь сказать про это?.. — Михайло кивает на рисунки, и Ольга едва бросает на них беглый спокойный взгляд, полный золотого озера с искрами бликов — она уже видела это раньше. Более того, самого Январского она тоже видела, потому что ходила в керамическую студию.

И она говорит то, что может сказать:

— Это?.. Да, хорошо… Кстати, очень красивый мальчик.

Михайло ставит обратно на стол занесенную уже было рюмку.

— Да, серьезная конкуренция, — смеется Сашка.

— Теперь он его завалит на просмотре, — предрекает Решников и вполголоса начинает напевать песенку про шиповник из «Юноны и Авось», конкретно с того куплета, где «их схоронили в разных могилах, там, где старинный вал, как тебя звали, юноша милый, только шиповник знал»…

Даже когда Решников напевает вполголоса, слышно, что у него прекрасный голос и отменный слух — Решников музыкант. «Юнону и Авось» он поет по случаю, вообще-то предпочитая джаз.

А Ольга довольна произведенным эффектом и даже не собирается этого скрывать, она жмурится, как большая желтая кошка, в угасающе-нежных лучах заходящего вечера…

Черт, как некстати… Потом, все потом. И Михайло, и Саша, и Решников, и все прочие хорошие люди, населяющие мир Махаонова Вячеслава Юрьевича, такой уютный мир, пахнущий влажной глиной, в котором сегодня появились два совершенно чужих человека…

— Январский! — крикнул Вячеслав в сторону прихожей, и Январский появился, все такой же безучастный и безразличный ко всему, как и минуту, как две-три минуты, как час назад.

— Помоги мне, — бросил ему Вячеслав, поворачиваясь к столу с кипящим чайником наперевес.

Никакого ответного действия за его словами не последовало. Вячеслав поставил чайник на плиту и негромко сказал:

— Январский…

И тогда этот мальчишка поднял на него глаза, и Вячеслав содрогнулся, потому что черная пустота взглянула на него безотчетно и страшно. Безмерно уставшее безразличие стояло, прислонившись к кухонному косяку, безвольно опустив плечи.

— Послушай меня… Сядь и послушай…

Он покорно опустился на стул, и Вячеславу пришла в голову мысль, что, скажи он сейчас шагнуть за окно, наверно, этот парень сделал бы это так же равнодушно, благо дело пятый этаж. Кажется, именно это и называется обреченностью.

— Я знаю про Ингу.

Усмешка сползла с губ, опустив их углы страдальческим оттенком. Больно. Но необходимо. Именно сейчас. Именно о ней.

Ответом было молчание. Замечательный разговор учителя и ученика, подумал Вячеслав. Хотя что мы знаем об учениках? Для нас они не будущие хранители нашего знания и продолжатели нашего дела, а всего лишь те, в кого мы должны вдолбить пару непреложных истин и получить за это законную зарплату. И они относятся к нам соответственно.

Молчание длилось, пока Вячеслав колдовал над кофе, решив, что теперь очередь Январского что-то говорить. И, уже совсем отчаявшись что-то услышать, Вячаслав взялся за кружки, чтобы нести их в комнату, где еще оставалась рыжая Серафима, когда Январский негромко сказал, неотрывно глядя на клеенку, покрывающую стол:

— Зачем я вам тут нужен?..

Про Серафиму он не обмолвился ни звуком, как будто ее не существовало.

— Хочу понять.

— Понять что?

— Тебя, Январский! — Вячеслав поставил горячие кружки на стол. — Тебя, Ингу, вон ту рыжую… Да всех вас понять! И его тоже… Вашего предводителя. Зачем он это делает с вами? Действительно считает, что творит добро? Или это обычная коммерция?

— А вам оно надо? — совсем тихо сказал Январский. — У вас же своя семья есть… Дочь, кажется.

— Ну да… Ну и что?

— Ну и то… Ей сколько лет?

— Двенадцать.

— И вы не боитесь?.. Такой примерчик перед глазами… Кто их знает, в двенадцать-то лет?

Он пытался смеяться. Вячеслав отчетливо это видел, как видел и то, что ничего у него не выходит. Только щека дергается, как при нервном тике.

Попытка провокации. Жалкая, кстати, попытка.

— Послушай… Да, Инги больше нет. Но ради чего она все это сделала, ты знаешь, Январский? Ради того, чтобы ты снова начал колоться этой дрянью? Подумай об этом… ты…

Начал — и запнулся, замешкался на полуслове, потому что понял — не то. Этим не исчерпаешь горечь его усмешки.

— Это все так… — произнес Январский. — Все было бы так… Если бы… Это я убил Ингу.

— В смысле?

— Разве она не говорила?.. Это я привел ее к Игорю.

Так… Вячеслав неожиданно захотел пойти в ванную и сунуть голову под кран с холодной водой, благо дело горячей, наверно, как всегда нет, правильно, зачем нам осенью горячая вода? Привыкнем еще…

— Разве она об этом не говорила?

— Нет. Об этом — нет. Но это ничего не меняет…

— Меняет. И вы это знаете. И вообще… С ней я бы еще как-то справился… А без нее…

— И все же стоит попробовать, Январский.

— Нет смысла. Не знаю, как вам это объяснить… Я себя не ощущаю. Пока была Инга — как-то ощущал… А теперь…

— Тебе главное понять одно, Январский — ты уже не вернешься. Ты никогда не будешь таким, каким был, понимаешь? Теперь тебе все придется начинать заново. И никто тебе не скажет, что тебя ждет и к чему ты придешь.

— А смысл все это делать? Для кого

— А это уже тебе решать. Попытайся для себя самого. И вообще… родители ведь у тебя есть.

Судорога, исказившая его лицо, была мгновенной, и Вячеслав понял, что ткнул в больное место. В принципе, он предполагал, что дело обстоит именно так. Пару раз он находил в почтовом ящике брошюрки на тему «Что надо делать, если ваш ребенок стал наркоманом». В числе прочих разумных действий, родителям настоятельно советовалось отказаться от своего ребенка, если им кажется, что помочь ему уже нельзя.

— Январский, они должны тебя понять…

— Должны, — он равнодушно пожал плечами. — Но все равно… Я сам туда не пойду.

Какое счастье, подумал Вячеслав, прямо радость в доме.

А потом ему вспомнилось то, о чем он на время позабыл, замотавшись в суматошном отчаянном беге сегодняшнего дня, хотя именно об этом ни в коем случае нельзя было забывать…

— У меня есть кое-что для тебя, Январский. Подожди здесь.

Проходя мимо комнаты, он бросил мимолетный взгляд на рыжую. Она лежала, скорчившись на диване. Кажется, ей удалось уснуть. Дай-то бог…

Вернувшись на кухню, Вячеслав положил на стол перед Январским большую картонную папку.

— Ознакомься на досуге, — сказал Вячеслав, взял свой кофе и ушел в мастерскую.

Ему не хотелось видеть глаза Январского, когда он поймет от кого ему достался этот подарок.

Папку Вячеславу передали из больницы. Приписка на ее шершавой поверхности предписывала «в случае чего» передать папку и все ее содержимое Алексею Январскому.

…Крысолов играет на дудочке, и его дерзкие узкие глаза смеются язвительным смехом превосходства. Крыса обвивает своим длинным телом его шею, щекоча ему висок голым розовым хвостом.

Ольга поднимает глаза, и, обычно светло-коричневые, как гречишный мед, теперь они кажутся очень темными.

— Славик, это очень страшная игрушка… — ее голос звучит убежденно и ясно, но он ожидал от нее нечто подобное, и потому его ответ не менее ясен и убежден:

— Это не игрушка, Оля…

— Послушай… Тебе такое снится?

— Ну, не всегда, конечно… Я бы, наверно, с ума сошел. Просто я его так ясно увидел…

Представляешь, он играет на своей дудочке, а за ним идут дети, все, как в той легенде… Только пошли они за ним каждый из-за своего.

Темно, и только свечи в глиняных плошках, расставленные по гончарному кругу, освещают Ольгино лицо дрожащими огоньками. Время от времени Вячеслав чуть толкает круг, заставляя медленно вращаться, и ему кажется, что это поворачивается само пространство, что серая плоскость круга — обособленная галактика с планетами свечей, и он, неизвестный небритый Демиург-неудачник, придает ей движение просто так, подчиняясь настроению, только потому, что ему нравится смотреть, как отсветы скользят по лицу его любимой женщины.

Кто знает, почему вертятся планеты, в том числе и та, на которой мы живем?

Крысолов стоит на гончарном круге, освещенный лучше всего в этой комнате, и когда Вячеслав бросает на него случайные взгляды, ему становится жутковато от проницательной глиняной усмешки.

Это не я, говорит себе Вячеслав, я не мог этого сделать, это кто-то за меня… Через меня. Как и всегда…

— И куда же они идут? — спрашивает Ольга

— Они не идут, — поправляет ее Вячеслав, — Они уходят. Это большая разница.

— И куда они уходят?

— В том-то и дело, что неизвестно. Скорее всего, в никуда. Мы не знаем, почему они пристраиваются за Крысоловом… Им кажется, что каждый из них движется своей особенной дорогой. Некоторые просто пристраивается за большинством. Они пытаются уйти от быта, от скуки, от боли… от всего, что считают пустотой. Они еще не понимают, что можно выбрать не ту дорогу и попасть опять же в пустоту.

— А может быть, они ищут? — тихо спрашивает Ольга. — Уходят ни от чего-то, а к чему-то…

— К чему же здесь можно прийти?

— Ты уже сказал — к пустоте. Только они не знают. Они просто ищут каждый свой мир. Им кажется, что они его находят и ощущают этот мир внутри себя… Мир с собой, понимаешь? Они не сразу понимают, что это самообман. А когда понимают — выхода уже нет.

Какое-то время они молчат, потом Ольга чуть прикосается к Крысолову, отдергивает руку, как-то судорожно вздыхает и смотрит на Вячеслава отчаянно и прямо:

— Славик, я тебя очень прошу… Сделай с ним что-нибудь… Брось в воду, пусть он растворится, пусть уйдет обратно в глину…

— Он же уже после обжига… Как он может раствориться?

— Ну… Что-нибудь сделай! Разбей его… Ведь разбила же эта твоя ученица Часовщика…

— Еще бы… Водочной бутылкой, если я не ошибаюсь.

— Если бы она этого не сделала, я бы сама его разбила. Ты же знаешь… Я даже спала плохо, когда он был здесь. А что творилось с Янкой…

— Поэтому я и увез его на дачу.

— Славик, это хуже Часовщика… Понимаешь?

…А он все смотрит в ее глаза и видит в них страх, как отблеск свечей на гончарном круге…

* * * * * *

Изучение содержимого папки заняло Январского на весь оставшийся вечер, и Вячеслав получил достаточно времени, чтобы обдумать создавшееся положение. Однако в его голову не пришло ничего лучше, чем выяснить, действительно ли все так плохо с родителями Январского.

Параллельный аппарат был установлен как раз в мастерской, и Вячеслав мысленно поздравил себя с тем, что всегда записывал телефонные номера особо отличающихся учеников, которые практиковали прогулы занятий, но могли срочно понадобиться в связи с выставками и прочими конкурсами.

По номеру ответил мужской голос, не оказавшийся отцом Январского, более того, заявивший, что Сергей Анатольевич больше тут не живет.

Вот оно что… Вячеслав на миг растерялся и спросил, где можно найти Сергея Анатольевича, на что получил только рабочий телефон, по которому, в свою очередь, ему дали домашний.

Разговор с отцом Январского оставил неприятный осадок.

— Вы знаете… — несколько устало отозвался Сергей Анатольевич. — Мы с Ниной разошлись… Наверно, так следовало сделать давно. Теперь все эти дела… они для меня чужие

— Но он же ваш сын… — не выдержал Вячеслав и получил в ответ негромкое:

— Знаете, Вячеслав Юрьевич… Если говорить начистоту, то как раз в этом-то я и сомневаюсь, причем небезосновательно. Я могу помочь деньгами, если это необходимо…

— Да нет, не надо, — усмехнулся Вячеслав. — Мы как-нибудь справимся…

И еще долго он держал в руках трубку, источающую короткие гудки, и тупо смотрел на нее, как будто она могла подсказать какой-то выход.

* * * * * *

Телефонный звонок раздался, когда стрелки часов показывали половину двенадцатого. И Январский и рыжая, кажется, уже спали. По крайней мере, не издавали никаких звуков.

Вячеслав взял трубку и услышал в ней незнакомый, но располагающий мужской голос, спросивший:

— Вячеслав Юрьевич?

— Да…

— Меня зовут Игорь. Мы уже виделись с вами сегодня…

В первые секунды Вячеслав не мог сообразить, что это за Игорь и где он мог его сегодня видеть, потому что начал вспоминать все, что происходило до того, как к нему на кафедру прибежала зареванная Лена Тальникова, чтобы сообщить, что видела Январского и что тот не стал ее слушать и куда-то выскочил с абсолютно мертвым лицом. Но вскоре память услужливо вытолкнула на поверхность образ спокойного молодого человека с длинными волосами и в интеллигентных очках на чуть небритом располагающем лице…

— Кажется, вы меня узнали… — спокойно сказали в трубке. — Вячеслав Юрьевич… Я думаю, нам нужно поговорить.

— Вы думаете? — усмехнулся Вячеслав неожиданно охрипшим голосом.

Он даже не подумал спросить, откуда этот несущий свет в заблудшие души узнал его телефон.

— Уверен. Да и вас как человека несомненно умного должна заинтересовать моя точка зрения.

— Разве на этот вопрос может быть другая точка зрения?

В трубке чуть рассмеялись.

— Другая точка зрения есть всегда, Вячеслав Юрьевич. Может быть, наша беда в том, что мы не всегда хотим ее выслушать? К тому же, я думаю, нам есть что обсудить. Завтра воскресенье, вы не должны быть заняты на работе… Может, встретимся в час дня у бара «Эллада», знаете?

— Знаю, — ответил Вячеслав. — Я приду.

Он положил трубку, не дожидаясь, пока с ним попрощаются, и еще долго чувствовал на душе давящую тяжесть, глядя в ночь сквозь окно, лишенное штор.

——————————

[1] Перевод Б. Дубина.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть III. Глава IV.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава VI. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites