главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть III. Глава V.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава VII. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть третья. Рожденные летать.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Нет ночей, чтоб отзвук поцелуя
не будил безгубые улыбки.
Нет людей, чтоб возле колыбели
конских черепов не вспоминали.
Федерико Гарсиа Лорка

…Проснувшись около полудня в чужой квартире, Серафима Аверина несколько минут судорожно соображала, где она и как сюда попала, пока события предыдущего дня худо-бедно не восстановились в ее памяти.

Она снова чуть не приняла Мир.

А потом неожиданно появился тот человек с черной бородой, и она каким-то даже не шестым — десятым чувством поняла, что он может ей помочь. Она слишком сильно хотела чуда. И человек с бородой стал этим чудом, взял Серафиму с собой, хотя сначала пришел вроде за одним Художником…

Художник!

Серафима огляделась. Утренние осенние лучи едва проникали в комнату, просачиваясь сквозь плотные темно-желтые шторы. Художник спал напротив, пристроившись на тахте и кое-как укрывшись пледом. В целом, этот парень не сделал Серафиме ничего плохого, но она ощущала по отношению к нему какое-то смутное отчуждение. Она чувствовала бы себя легче, если бы его здесь не было.

Вместе с пробуждением пришли неизбежные мысли обо всем сразу, темные и неприятные мысли, тяжелые, как осознание вины.

Чужие руки, раздевающие грубо и требовательно. Хохот. Мальчик со светло-русым каре…

Рядом с Художником на полу лежала раскрытая картонная папка, в которой Серафима разглядела несколько рисунков.

Поднявшись с дивана, Серафима подобралась поближе. Да, это действительно оказались рисунки — старые, с потрепанными углами, на плотной бумаге. В основном, черно-белые, тушью. Очень красивые рисунки… Опустившись на пол, Серафима разложила их перед собой, и на некоторое время ей показалось, что внутри нее зажегся слабый огонек впечатления.

…Один из рисунков оказался ксерокопией портрета, и Серафима сразу узнала девушку по имени Инга. Это она пропала вместе с Художником; потом он вернулся, а о ней ходили слухи, что она выбросилась из окна в лечебнице для наркоманов.

Ощущение чужого взгляда, проявившееся сначала легким неуютом, становилось все сильнее, и, подняв глаза, Серафима увидела, что Художник не спит и смотрит на нее прямо и пусто. Этого было достаточно, чтобы Серафима осторожно сложила рисунки обратно в папку, перебралась на свой диван и сжалась там в самом дальнем углу, забывшись в неподвижном безразличии.

Что касается Художника, то никаких признаков жизни он не подавал еще очень долго. Может, он уснул, а может, просто лежал, не желая вставать и вообще хоть как-то шевелиться — Серафиме было совершенно все равно.

Совершенно некстати вспомнилась его фамилия — Январский. Вчера она услышала ее впервые.

А потом появился тот человек, который привел, точнее, привез их сюда. Было слышно, как он вышел из своей комнаты и направился в ванную, где долго и с чувством шумел водой. И Серафима закрыла глаза, отдавшись слуху, и тогда эта нехитрая бытовая симфония казалась ей лучшими звуками на свете — как отрывок чужой — нормальной — жизни, как подслушанная история о том, что есть люди, которые могут просто жить, ощущать простые радости, такие, как вкус, цвет, запах, солнце, ветер…

Через несколько минут человек заглянул в комнату, увидел Серафиму и сказал:

— Доброе утро, — а потом спросил, кивнув на Художника: — Спит?

Серафима пожала плечами. Человек хмыкнул и вышел, после чего сразу же вернулся и сообщил:

— Меня зовут Вячеслав Юрьевич. Сейчас я уйду, но, надеюсь, что вы никуда не исчезнете… Если захочешь есть — еда в холодильнике. Хозяйничай.

Когда он ушел, в квартире сразу же стало как-то пусто и неуютно, несмотря на присутствие Художника. А может, и благодаря именно ему.

Серафима поежилась. В тишине комнаты в голову лезли неприятные мысли.

А ведь можно просто выйти из этого незнакомого дома, оставив Художника лежать неподвижно и тупо, выйти на остановку и доехать до одиннадцатиэтажного дома на окраине.

И принять Мир.

Выход прост. Всего лишь несколько шагов до двери… А дальше — покой, дальше — туманное блаженное счастье. Счастье не думать. Счастье не знать. Счастье ничего не хотеть и не желать. Тишина.

Уходить не трудно. Трудно не возвращаться.

Игорь. Спокойный взгляд и понимание, которого она не встречала ни у кого за всю свою жизнь… А еще он носил такие же очки, как и один мальчик, сейчас уже — полузабытый, далекий, не вызывающий иных чувств, кроме горечи.

Возврата не будет — это Серафима знала. Если ей удастся выкарабкаться, она станет совершенно иной, менее уверенной в себе и своей правоте, менее беззаботной и легкой, чем та, другая девочка, рыжая и шумная, которая никогда ничего не боялась…

Кроме одного — потерять себя. Но никто ее не предупредил о том, что потерять себя на самом деле очень просто. Можно даже не заметить этого.

Просто однажды ты придешь в себя и ощутишь внутри только пустоту и ничего, кроме пустоты.

Как будто Мир, которым она так легкомысленно наполнила себя однажды, незаметно уничтожил все, что было в ней, и, изгнав его из себя, она осталась пустой, как пропасть.

Думать об этом было невыносимо. Серафима поднялась и вышла из комнаты. Она не могла больше оставаться в одном помещении с Художником, застывшим на своей тахте, как труп.

Блуждая по замкнутому пространству бездумным существом, отключенным от реальности, Серафима свернула на кухню, но не нашла там ничего, что заинтересовало бы ее и отвлекло от мыслей о Мире.

Из кухни она зашла еще в одну комнату, принадлежавшую, видимо, подростку. Об этом красноречиво говорил беспорядок и плакаты на стене. Наверно, у того человека, Вячеслава Юрьевича, есть ребенок. Побродив по этой комнате и рассмотрев все плакаты, Серафима не нашла для себя ничего интересного.

И все же… Что она почувствовала, эта Инга? Боль? Страх? Или ничего? Не успела? Может, это выход? Ведь уже все равно… Зачем жить? Чтобы вечно помнить все это, всех этих людей, к которым она шла, чтобы добыть денег? Чтобы видеть лицо матери, постаревшее лет на десять? Чтобы каждый раз при каждой самой незначительной депрессии переживать эту неуемную тягу принять Мир…

Принять Мир.

О чем-нибудь другом, срочно о чем-нибудь другом, только не о Мире… Срочно…

Принять Мир.

И то, что ты считал добром, с опасной бритвой входит в дом — ему понадобился ты. Нам не спасти безумный мир потоком фраз, латаньем дыр…

Безумный мир…

Мир…

Серафима увидела дверь в третью комнату, где она еще не была. И, шагнув в новое помещение, она замерла на пороге, как будто стандартная дверь с облупившейся краской неожиданно открыла ей выход на другую планету.

Первым ощущением Серафимы был запах. Странный, знакомый очень смутно, но не раздражающий, и даже более того — успокаивающий. Только потом, наткнувшись взглядом на небольшой железный таз, наполненный влажной глиной, Серафима поняла, что было источником запаха

Часть этой комнаты занимал самый настоящий гончарный круг. До этого Серафиме приходилось видеть его только по телевизору или на картинках. У самых дверей ютился старый диван со скомканным одеялом — видимо, именно здесь провел ночь хозяин квартиры. Кроме дивана, в комнате больше не было мебели, зато по стенам тянулись полки, заставленные керамическими фигурками, горшками, кувшинами и лампами различной длины и формы

Необычность такой обстановки вытеснила из головы Серафимы все страшные мысли, и она вошла в комнату, ступая осторожно, как будто под ногами у нее был не пол, а мягкая трава незнакомой земли.

Комната была сравнительно небольшой, и не завешанное шторами окно казалось огромным как небо. Узкая плоскость подоконника, измазанная засохшей глиной, была заставлена примерно тем же, что и полки.

Он гончар, подумала Серафима про человека по имени Вячеслав Юрьевич, или скульптор… Хотя, наверно, не всякий скульптор умеет лепить горшки на гончарном круге. Так что он, скорее всего, гончар.

Комната притягивала и манила. Начиная от запаха и заканчивая «поющим ветром» на лишенном штор окне, все здесь казалось явлением иного мировоззрения, иного мира. И Серафима вошла в эту комнату, медленно двинувшись вдоль полок и пристально разглядывая все, что ей попадалось. На некоторое время она забыла обо всем, что так мучило и терзало ее несколько минут назад…

* * * * * *

…Человек по имени Игорь сидел на красивой металлической оградке, опоясывающей газоны возле бара «Эллада». Заметив приближающегося Вячеслава, он поднялся и шагнул ему навстречу.

Располагающее лицо, отметил про себя Вячеслав, очень располагающее… И, кажется, он неплохо разбирается в людях. Инга говорила, что он разговаривает с каждым, кто приходит к нему в первый раз… По крайней мере, так было, когда Мир принимало ограниченное количество человек. Вряд ли сейчас он проводит свои беседы с каждым новообращенным. Их стало слишком много. К тому же, сейчас дом этого исповедника перестал быть единственной «точкой», где можно приобрести Мир…

— Здравствуйте, Вячеслав Юрьевич, — Игорь взглянут открыто и спокойно, даже не сделав попытки подать руку, видимо, заведомо предполагая, что ее вряд ли пожмут.

— И вам того же… — отозвался Вячеслав, внимательно вглядываясь в лицо этого молодого человека, так непохожего на классические представления о драг-дилерах.

— Давайте найдем место, где мы могли бы посидеть и обсудить… все, что хотели. Как-то не очень удобно разговаривать на ходу.

Вячеслав пожал плечами, показывая, что ему все равно. Игорь чуть улыбнулся.

— Как Алексей? — спросил он.

— А как вы думаете? — усмехнулся Вячеслав.

— Я думаю, что ему не очень-то хорошо.

Некоторое время они просто шли рядом по утренней улице.

— Может, здесь?

Их путь как раз проходил через небольшой сквер, практически пустой. Игорь кивнул на одну из скамеек, и Вячеслав, подумав, согласился. В тот день было достаточно тепло, и даже светило солнце, так что разговор на природе смотрелся достаточно приятной перспективой. Особенно если учесть, что природа — это единственное, что могло скрасить этот разговор

Выбранная скамейка не блистала чистотой, и поэтому они устроились на ней, как подростки — сев на спинку и поставив ноги на сиденье. Пара одиноких прохожих покосилась на двух вполне взрослых мужчин, избравших такой странный вариант проведения воскресного дня.

— Я думаю, вы хотите у меня многое выяснить, — заговорил Игорь. — Спрашивайте. Постараюсь быть предельно честным.

Вячеслав усмехнулся.

— А если я спрошу, что такое Мир? — спросил он.

— Я отвечу. Мир — это наркотическое вещество, дающее ощущение любви всего окружающего к тебе и наоборот. Оно было изобретено совсем недавно и совсем случайно одним моим знакомым химиком… Я, кстати, тоже химик. Мы не стали придавать огласке это изобретение. Вячеслав Юрьевич, наркотики не ограничиваются списком, находящимся в МВД. И Мир не единственный из числа неизвестных препаратов. Поверьте мне, их предостаточно. Кстати, название Мир — это всего лишь инициалы его создателя.

— И где он сейчас, этот создатель?

— Живет. Не в этом городе, конечно.

— И он в курсе… о том, какую жизнь вы даете его созданию?

Игорь усмехнулся и пожал плечами:

— Честно говоря, не знаю. Я приехал сюда полтора года назад, нашел работу…

— То есть вы хотите сказать, что Мир производят прямо в нашем городе?

— Да. Прямо на том предприятии, где я работаю. Только про это никто не знает. В этом есть плюс — если бы Мир пришлось откуда-то привозить, он был бы значительно дороже.

— И… зачем вы это делаете? Послушайте… — Вячеслав повернулся к своему собеседнику, — Непохоже на то, чтобы вы делали это из-за денег… Но что тогда? Идея?

— Судя по вашим интонациям, вы считаете этот вариант маловероятным. Почему?

— Может быть, потому что не могу представить себе идею, согласно которой один человек делает других… младших… наркоманами.

— С одной стороны, вы правы. Но давайте посмотрим с другой. Мне плевать на деньги. То есть, они, конечно, необходимы, но только для получения Мира и содержания квартиры: ведь там, кроме меня, живет еще несколько человек… Вот и все.

— Нет, не все. Не рассказывайте мне сказки. Я живу не первый день. Чем популярнее становится идея, тем больше она требует денег. Потому что любому Демиургу надо есть. А деньги на еду Демиург собирает со своей паствы. Время показывает, что большинство великих идей нашего мира были подчинены этой формуле.

— Или их приводили к ней впоследствии, — мягко произнес Игорь, как бы противопоставляя свою мягкость Вячеславской жесткости. — Любая идея или религия рано или поздно становится источником дохода… Но разве в этом виноваты прародители, основатели, так сказать? Человеческая натура такова — она слишком хорошо реагирует на все, что может принести доход. Разве вы обвиняете Иисуса Христа в том, что нынешние священники освящают новопостроенные бордели?

— Оставьте Иисуса Христа в покое, — усмехнулся Вячеслав. — Давайте поговорим о более… земном. Вы решаете судьбу целого поколения, хотите вы этого или нет. Вы несете им заведомо ложную идею.

— Хорошо, давайте поговорим, но не о судьбах поколения — эту задачу мы все равно не решим — давайте возьмем конкретного человека… — он сделал паузу, чтобы найти в карманах куртки пачку сигарет, протянуть ее Вячеславу, получить в ответ отрицательный жест, прикурить, выпустить дым, и заговорил снова. — Алексей пришел ко мне, когда ему было очень плохо. Я не знаю, могло ли ему помочь что-то кроме Мира. Он просто пришел ко мне. Можете мне не поверить, но я его даже отговаривал… Точнее, просил подумать, действительно ли ему это надо. Он принял решение. Так же, как эта девочка… Инга. Вы поймите меня правильно, они приходят, когда им плохо.

— Не все, — мрачно возразил Вячеслав. — Или вы будете меня убеждать, что все принявшие Мир повально несчастны?

— А вы исключаете такой вариант? — Игорь засмеялся. — Да нет, вы действительно правы, сейчас Мир стал популярен, как… обычный героин. Начиналось все иначе… Но, знаете, я опять же не спрашиваю… Теперь, наверно, потому, что у меня не хватит времени, чтобы поговорить со всеми… Кроме моей квартиры ведь теперь есть еще «точки»…

— Деньги с которых идут вам в карман.

— Отчасти. Но это очень непрочный вопрос. Щекотливый. Мне ведь приходится выплачивать некоторую сумму местным… как это назвать… мэтрам наркобизнеса. Им не очень-то понравилась возникшая ситуация, и в этом их даже можно понять. К тому же производство Мира требует некоторых расходов. Но не в этом дело… Просто… Поймите же, Вячеслав Юрьевич, вы не можете лишить этих ребят права выбора. Они приходят — значит, им это нужно. Да, не со всеми произошло то же, что и с Алексеем. У некоторых, напротив, не произошло ничего, и эта пустота привела их ко мне. У каждого человека, Вячеслав Юрьевич, есть внутри некоторая пустота, которую необходимо заполнить. Каждый делает это как умеет. Вы не смогли дать им что-то необходимое, и они пришли ко мне.

— Конкретно я не смог дать?

— Да нет, я не это имею в виду… Вообще все, общество. Ведь каждый в отдельности снимает с себя ответственность за то, что происходит с другими вокруг него… А я просто даю им Мир. Вот и все.

— А что они делают ради того, чтобы получить этот ваш Мир? — Вячеслав с прискорбием ощутил в себе искры самой настоящей злости.

Он не мог понять этого человека, и более всего не мог понять, почему пришел сюда не с милицией и ордером на арест. Хотя этого понимания хватило ненадолго. «Ты махровый идеалист, Славик, — сказал бы Саша Нельс. — Вряд ли власти не в курсе того, что происходит — Мир стал слишком повальным явлением. Посмотри статистику и ужаснись. Но если эти точки не трогают — значит, это кому-то надо, вот и все».

— Я не задаю им вопросов, — ответил Игорь спокойно. — Они приходят ко мне и оставляют свои проблемы за дверью. Может, именно это их и ведет.

— А когда они уходят, проблемы ждут их у дверей, — усмехнулся Вячеслав. — И чтобы этого не было, они покупают Мир. Это выход?

— Я не знаю, что происходит с ними за пределами моей квартиры, — повторил Игорь. — Я принимаю их такими, какие они есть. Они не обязаны оправдываться передо мной.

— Январский обворовывал собственных родителей. Вы знали об этом?

— Нет. Меня это не интересовало. Повторяю — я не задаю им вопросов. Посмотрите на это с другой стороны — неизвестно, что стало бы с этими ребятами, если бы они не приняли Мир. Да, некоторые из них выбирают не совсем уважаемые способы заработать деньги… Но воровство и проституция — это не агрессия. А ведь многие из них, наверно, стали бы опасны для окружающих, если бы не Мир. Можно сказать, что я действую во благо общества. Неизвестно, что случилось бы с Алексеем после… произошедшего с ним. Вы поручитесь за то, что он не стал бы мстить всем и вся?

— Не поручусь, тем более что не знаю, что с ним произошло.

—Спросите у Алексея, может, он вам расскажет. Я же, сами понимаете не могу этого сделать.

— Тайна исповеди?

— Что-то вроде. Алексей может спокойно вспоминать один из самых страшных моментов своей жизни только благодаря Миру.

Зря он это сказал, ох, зря, потому что в этот момент отчетливо встал в глазах Вячеслава Алексей Январский — такой, каким он стал после Мира. И горечь подкатила к горлу, жгучая горечь, потому что когда-то этот мальчик был одним из тех немногих, чьи работы трогали Вячеслава за самые потайные струны сердца, и радость охватывала от мысли, что же будет лет через десять, да при жизненном опыте и соответствующем уровне обучения… Да, с жизненным опытом Январскому явно повезло больше, чем хотелось бы.

— Он потерял себя, — проговорил Вячеслав, едва сдерживаясь, чтобы не ударить этого человека, такого спокойного, такого невозмутимого в своей правоте. — Вы хотя бы знали о том, что он был прекрасным художником?

— Да, что-то такое я слышал, — признался Игорь, и Вячеслав так и не понял, почувствовал ли он его горечь и злость. — У нас его так и звали — Художник. Но это, кажется, потому что слышали, что он учится в Художественном училище. Признаться, я не видел ничего из его рисунков… Во-первых, Алексей мне их не показывал, во-вторых, это все относилось к той жизни, от которой он ушел… по собственной воле, понимаете?

— Он потерял себя, — повторил Вячеслав, потому что ему казалось, что он не сможет сказать ничего сильнее этих слов. — И все они… Этот ваш Мир оставляет от них только тела, да и те порядком изношенные…

— И выпивает их души? — улыбнулся Игорь.

Как показалось Вячеславу, улыбнулся с оттенком ласковой снисходительности, оценив несколько высокопарный оборот.

— Что ж, может, это и так… Хотя я бы сказал, что это можно назвать платой. Вот вы, насколько я понимаю, тоже… человек искусства. Творческая личность, так? Тогда вы должны знать, что есть процесс творчества, так сказать, с изнанки. Это боль, Вячеслав Юрьевич. Боль и какие-то невостребованные желания, мечты, которым не суждено сбыться… В общем, так у вас выражается неудовлетворенность чем-то. Творческим людям в чем-то даже проще — они могут таким образом реализовать невостребованную часть себя…

— Сублимация, — мрачно усмехнулся Вячеслав.

— Ну да. Но ведь все равно — это боль. Согласитесь, что, достигнув абсолютного покоя и согласия с собой и окружающим миром, художник автоматически перестает быть художником. В лучшем случае он может остаться ремесленником. А теперь посмотрим с другой стороны — зато он будет счастлив и спокоен. Я понимаю, вы недовольны тем, что потеряли Алексея как художника. При этом вы не подумали о нем как о человеке. С Миром он был счастлив. Да, он не может творить, но это происходит потому, что у него нигде ничего не болит. Может быть, для потомков это огромная потеря, но я думаю в первую очередь об Алексее…

— Сейчас ему не очень-то хорошо, — возразил Вячеслав. — Но рисовать он все равно не может.

— Это логично, — отозвался Игорь. — Вы изъяли его из среды, которая стала для него естественной. Вы все никак не можете посмотреть на проблему с другой стороны, все цепляетесь за стереотипные представления… Дайте этим детям право выбирать, быть им гениальными или счастливыми. В конце концов, это вы сделали так, что они уходят от вас. Разве я виноват в том, что кроме меня им никто ничего не предложил? Да к тому же далеко не все принявшие Мир талантливы. Может, среди них всех таковым является только ваш ученик. А остальные? Обычные люди. Иногда даже более чем обычные — серые. В их жизни нет ничего. А Мир наполнил ее новым смыслом, понимаете? Это единственное, что у них есть…

— Пусть… — возразил Вячеслав. — Но это — не их. Это чужое. Пусть оно кажется им лучше, чем то, что у них было, но это не они… Это Мир. Что бы вы ни говорили, как бы вы это не называли, но это всего лишь наркотик. Вы пытаетесь выиграть тем, что подходите к нему с особенной позиции. Я не могу этого сделать. Мир уничтожает личность. Пусть она была так себе… Но она была настоящей, понимаете? Мир не делает человека лучше и ничему не учит. Он просто убивает. Знаете, я как-то читал одну детскую книжку… Там один мальчик возился в грязной луже, но ему на глаза надели волшебную повязку, и ему казалось, что он плывет по морю на красивом паруснике, а вокруг него прекрасный волшебный мир…

— То есть вы хотите сравнить Мир с тем волшебным, но ненастоящим?

— Нет, даже не так. Ваш Мир — это всего лишь повязка. Его нет. Он — иллюзия. Он не дает ничего, только отнимает. Но создает иллюзию того, что дает.

— А может быть, для некоторых людей иллюзия будет выходом? Неужели так важно, чем, или, точнее, через что обретаются покой и счастье? Пусть через иллюзию, но разве это важно? К тому же у всего этого есть и вполне реальные результаты. Вы ведь знаете, что такое нирвана? В какой-то мере это совершенное состояние. А знаете, что является его отличительной чертой, через что человек достигает ее? Через отречение от желаний. Нет желаний, нет невозможности их выполнить, нет бесполезных и невыполнимых мечтаний.

— Конечно, это совершенное состояние.

— Зря вы смеетесь.

— Я не смеюсь, о чем вы… Я, скорее, плачу.

А ведь листья уже опали, неожиданно подумал Вячеслав, осень, уже давно осень, уже и снег выпадал, не далее чем вчера, правда, уже растаял, а я как будто не здесь… Зачем я слушаю этого человека, зачем отвечаю ему? Что хочу понять?

— Может, я и цепляюсь за стереотипы, — устало произнес он, глядя прямо перед собой. — Но все же мне кажется, что это вы просто выворачиваете наизнанку все, что можете… Теперь я понял, почему они идут за вами. Массаракш, — вспомнил он и усмехнулся.

Игорь взглянул на него непонимающе, и Вячеслав пояснил:

— Это у Стругацких в «Обитаемом острове»… Вы не читали? Там есть такое ругательство — массаракш. Мир наизнанку

* * * * * *

…Человечек был небольшим и угловатым, одетым в короткую средневековую курточку в стиле Робин Гуда — с зубцами на подоле и длинным капюшоном, сброшенным с головы на спину. Казалось, он шел спиной вперед, легко приплясывая и играя на дудочке для кого-то, кто шел за ним. Голову человечка украшала шапочка с пером, и его правильное лицо показалось бы даже красивым, если бы не безумная, пронзительная усмешка и прищур глаз. Да еще крыса, сидящая на его плече и щекочущая его щеку длинным голым хвостом.

Серафима рассматривала человечка несколько минут, испытывая при этом странные смешанные чувства. С одной стороны, это было даже восхищение несомненным талантом человека, который мог слепить такое из куска глины, с другой — непонятный безотчетный страх и осознание того, что вряд ли она — Серафима Аверина — смогла бы спать спокойно, если бы такая вот фигурка стояла в ее комнате.

Следующей среди прочих керамических работ взгляд Серафимы привлекло существо неопределенного пола, с длинными прямыми волосами. Одетое в длинный дорожный плащ с капюшоном, существо сидело на камне, опираясь на тонкий изящный посох. На поверхности камня, почти сливаясь с ним, сложились в странный сложный узор множество маленьких гибких ящерок.

Чуть в стороне стояла босая девочка в лохмотьях. У девушки были распущенные волосы, и грустное лицо и котомка через плечо.

И был еще жутковатый худой старик с развевающимися седыми волосами, одетый в какую-то черную хламиду и плащ — все будто подхваченное ветром. Старик делил полку с глазастой свинкой и совершенно сумасшедшим зайцем.

Там стояло еще множество ламп самой необычной формы, горшки, кувшинчики, колокольца, еще какие-то фигурки, и ни на одной из них не было глазури, которая делала керамику скользкой, как облитой киселем. Нет, все работы, бывшие здесь, радовали пальцы и глаза шершавой матовой поверхностью, черной или же приглушенно-рыжеватой.

Запах влажной глины как будто разглаживал смятые нервы, успокаивал прерывистое сердце. И Серафима вдруг опустилась на колени перед тазом и погрузила обе руки в вязкую, густую кашу. Внезапно она поняла, что получает удовольствие оттого, что может просто сжимать и разжимать пальцы, оттого, что может ощущать в своих ладонях податливое нечто, сначала — почти жидкое, но становящееся все более и более упругим по мере того, как она сжимала и мяла его руками. Это превращение оказалось настолько неожиданным, что Серафиме показалось, будто глина сама принимает форму под давлением ее пальцев.

Через некоторое время Серафима уже сидела за гончарным кругом, отбив коленки после всех своих неуклюжих попыток устроиться поудобнее. Когда-то она видела по телевизору как работают за таким вот кругом. Тогда, с экрана, этот процесс казался совсем простым, но когда дошло до дела, оказалось, что даже заставить круг вращаться как надо — это проблема.

— Ты неправильно делаешь… — раздался вдруг от дверей безжизненный, тусклый голос, и, подняв глаза, Серафима увидела Художника.

Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел безразлично и пусто.

— Неправильно… — повторил Художник. — Не суетись. Лучше толкни его один раз хорошо, а не десять раз плохо, и он пойдет более плавно…

И, оттолкнувшись от косяка плечом, он сделал шаг вперед.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть III. Глава V.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава VII. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites