главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть III. Глава VI.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава VIII. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть третья. Рожденные летать.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Исполнено гордости то, что я говорю людям;
Исполнено музыки то, что я говорю птицам;
Слезами наполнено то, что я говорю деревьям.
И все это вместе — песня, сложенная для Ветра,
Из которой он, самый забывчивый гений не свете,
Вспомнит едва ли несколько слов
когда-нибудь на рассвете…
Леон Фелипе[1]

…Ее звали Сим — это Алексей вспомнил только наутро, хмурое утро в чужой комнате, утро без Инги…

Только мои старые рисунки, те, что когда-то висели на стенах в твоей квартире — вот и все, что мне осталось от тебя…

Если бы я мог повернуть время, если бы я только мог…

Сим обнаружилась в мастерской Махаона. Она забралась за гончарный круг и хотела что-то там изобразить, но ничего у нее не получалось, и Алексей решил уже уйти куда-нибудь на кухню, но все же что-то сработало у него внутри, что-то из прошлого, как будто сам собой со скрипом и скрежетом пришел в движение механизм, давно вышедший из строя.

— Ты неправильно делаешь… — сказал Алексей, и его голос прозвучал как-то неуместно и бескрасочно.

Сим вздрогнула и тупо уставилась на него.

— Неправильно, — повторил Алексей. — Не суетись. Лучше толкни его один раз хорошо, а не десять раз плохо, и он пойдет более плавно…

И, оттолкнувшись плечом от дверного косяка, он пошел к ней.

Запах влажной глины смутно напоминал о чем-то давнем, полузабытом, мертвом. Со стен и полок на Алексея внимательно смотрели махаоновские поделки.

Сим неспокойно шевельнулась, собираясь вылезти из-за круга, но Алексей жестом остановил ее.

— Смотри, — хрипло сказал он. — Ты делаешь вот так… А надо по-другому… Руки клади сюда…

Он взял ее ладони и положил их на глину. После нескольких безуспешных попыток, Сим, наконец, сумела более или менее нормально разогнать круг.

— Теперь центруй… — сказал Алексей, положив свои руки поверх ее ладоней. — Смотри… Ты вот этой рукой центруешь, а вот этой уже пытаешься придать форму…

И вот уже бесформенная масса стала приобретать какие-то определенные черты, вот уже тихо прикоснулась к сердцу радость не радость, а скорее, удовлетворение, но одно неловкое движение — и уже узнаваемые очертания пузатого горшочка резко перекосились на бок, смялись.

— Ты глину плохо размяла, — блекло сказал Алексей. — Видишь, комок попался, поэтому у тебя все и накрылось… Ты ее разминай подольше… Сначала отогрей в руках, а потом разминай… Чем дольше, тем лучше.

Сим послушно отскребла от поверхности круга глиняную массу, снова ставшую бесформенной, и стала разминать ее в непослушных неловких пальцах.

Алексей отошел, предоставив ей предаваться этому занятию, и медленно двинулся вдоль полок, рассматривая расставленные на них фигурки.

Почти все они были ему знакомы, он видел их на всевозможных выставках и кое-что — в маГлазинах. Здесь ему встретились Крысолов, Повелитель Ящериц, Бродяжка, Провожающий Тучи и другие невероятные, жутковатые или — наоборот — трогательные существа, о каждом из которых Махаон мог рассказать длинную сказку. Кажется, пару таких сказок Алексей слышал тем самым давним днем, когда они всей группой явились к Махаону на дачу, решив устроить ему очередную проверку. Именно тогда Елена Тальникова, напившись, разбила фигурку Часовщика.

Помнится, вечером того дня Махаон развел костер. Наська Юзина попросила чего-нибудь грустного, и Махаон рассказал сказку о Бродяжке.

 — Однажды в полнолуние, не найдя ночлега, забрела Бродяжка на Восточный Холм, не зная, что этой ночью справляют ящерицы Лунный Праздник. Укрывшись в зарослях вереска видела Бродяжка, как танцуют, сплетаясь и перетекая из узора в узор зеленые и янтарные ящерицы, а потом увидела она и Повелителя Ящериц. Когда взошло солнце и Холм опустел, поняла Бродяжка, что полюбила Повелителя Ящериц и не знает жизни без него. Но он жил в своей стране, куда нет дороги обычным людям, и тогда Бродяжка решила забыть его, и отправилась в самое далекое путешествие и побывала в самых фантастических странах… Но спустя три года все равно вернулась она на Восточный Холм, взошла на него и сказала: «Нет для моей любви выхода, а она бьется во мне, как сумасшедшая птица, больно клюет меня в сердце… А как хотела бы я стать травой под его ногами, ветром в его волосах, каплей дождя на его щеке...» И вот однажды Повелитель Ящериц ощутил в себе странную грусть, вызвал к себе Ясновидящую Ящерицу и спросил у нее отчего ему так грустно. «Оттого, — отвечала Ящерица, — что бродит по земле среди людей бродячая душа, тоскует по тебе, Повелитель. И пока ты не найдешь ее и не утешишь не будет тебе покоя.» Тогда Повелитель Ящериц ушел в мир людей, чтобы найти бродячую душу и соединить ее со своей душой, чтобы так умерить грусть своего сердца, и так странствует до сих пор, не находя. И только трава под его ногами стелется особенно мягко, и ветер как-то странно-ласково играет с его волосами, а капли дождя прикасаются к коже и скользят по ней, как чьи-то нежные пальцы …

А была ли там Инга?.. Странно, я даже не помню об этом… Наверно, была. Просто я не обращал на нее внимания, а она, наверно, смотрела на меня в отблесках костра и наслаждалась этой смешной, мучительной близостью…

Он осторожно взял в руки Бродяжку. Они ничем не походила на Ингу, эта маленькая и грустная глиняная девочка с котомкой…

По тебе болят обрывки корней, только по тебе… Они пульсируют мучительной размеренной болью, и мне кажется, что она не утихнет никогда.

Чтобы остановить этот страшный, невыносимый ритм, можно вскрыть вены. Можно раскрыть окно и сделать шаг вниз, как это сделала ты.

Можно принять Мир.

Ты хотела стать травой под моими ногами, но сможешь ли ты пробиться ко мне сквозь асфальт?

Ты хотела стать ветром в моих волосах, но я не открываю окон.

Ты хотела стать дождем на моей щеке, но пропустят ли тебя тучи?

Отставив Бродяжку в сторону, он повернулся к Сим. Она смотрела на него выжидающе, но ему уже расхотелось даже находиться с ней в одной комнате.

Отвернувшись, Алексей наткнулся взглядом на Крысолова, и его передернуло от глиняной усмешки.

Если встал в строй и пошел за переливчатой мелодией, попробуй сломай размеренный ритм…

Инга, Инга, как же все так вышло?

А Сим все смотрела не него, все чего-то ждала, но он уже не мог и не хотел ничего говорить и делать. Он просто поставил Бродяжку обратно на полку и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Он был опустошен. Он ничего не хотел.

Кроме Мира.

Утонуть в его мятной прохладе, забыться, забыть, улететь в неведомые дали блаженного покоя…

Принять Мир.

В комнате, куда он ушел, на полу лежали его старые рисунки. Алексей сжал пальцы до белизны и хруста.

Спасибо, Инга. Как ты сказала тогда, когда я срывал со стен свои же работы? «Это — ты… Понимаешь? Все, что от тебя осталось…»

Да, действительно, все, что осталось от меня прежнего. Ты сделала мне хороший прощальный подарок. Ты подарила мне меня.

Но — прости меня еще раз — я просто не в силах воспользоваться этим подарком.

Я хочу только одного — принять Мир…

Пронзительная трель телефонного звонка прервала его мысли. Алексей вышел в прихожую и тупо уставился на телефон. В дверях мастерской показалась Сим. Она даже не старалась как-то скрыть свои чувства, и по выражению ее лица Алексей видел, что ей страшно.

Так они стояли — каждый на своем входе, не двигаясь и не глядя друг на друга, а телефон все звонил и звонил. Потом Алексей все же сделал над собой усилие и снял трубку.

— Да… — сказал он и услышал в ответ:

— Художник?..

Ему нетрудно было догадаться, кто это говорит. Только один человек на свете умел произносить его прозвище так мягко и ласково.

— Привет… — откликнулся он внезапно охрипшим голосом и, подняв глаза, увидел, как Сим подалась вперед.

— Не хочешь встретиться?.. У меня кое-что есть для тебя.

Он закрыл глаза, но это не помогло — он снова видел ее такой, какой она была при их первой встрече — милая девочка на подиуме. На нее так красиво падал свет…

— Художник?.. Ты слушаешь?..

— Да…

— Может, все же встретимся?

— Я не знаю…

— Что? Плохо слышно…

— Я не знаю…

— Ты не можешь говорить? Там еще кто-то есть?

— Да.

— Художник, я буду тебя ждать сегодня в шесть на углу около памятника Ленину. Ты только приходи. У нас тебя все ждут. Ну, ладно, пока. Приходи.

В трубке раздались гудки, а он все держал ее возле уха, как будто это могло хоть как-то ему помочь.

У нас тебя все ждут…

А ведь это просто прекрасно, когда кто-то тебя ждет. А здесь? Что осталось здесь? Кому ты здесь нужен? Кто тебя любит? Кто ждет? Махаон сказал, что придется начинать все сначала, и неизвестно, получится ли из этого хоть что-то. А возвращение к тому, что было до Мира, однозначно невозможно…

Так стоит ли идти, если вполне может оказаться, что идешь в пустоту?..

Сим все еще стояла в дверях, и, подняв глаза, он бросил на нее такой взгляд, что она опустила плечи и ушла в мастерскую.

Как успокоить ноющие обрывки корней? Как забыть?

* * * * * *

…Студийный прожектор ударил ярким светом по глазам, и Вячеслав едва удержался, чтобы не зажмуриться. Он ощущал себя не совсем уютно, сидя в кресле на небольшом возвышении, так похожем на подиум, где обычно помещались модели в его родном Художественном училище. И Вячеславу на миг даже показалось, что все эти люди, заполнявшие студию, пришли, чтобы рисовать его — так пристально ощущалось их внимание, имевшее непонятный, неопределенный оттенок. В основном здесь собирались ребята совсем молодые. Устроители этого шоу предупредили Вячеслава, что ребята — журналисты, уже работающие или еще учащиеся в университете. Так что от них вполне можно ожидать юношеского максимализма, помноженного на профессиональный скепсис. На такие предупреждения Вячеслав пожимал плечами. Ребят он не боялся.

Были здесь и взрослые, тоже журналисты, а также какие-то общественные деятели, Вячеслав в это особо не вникал. Он вспоминал, как не далее чем час назад, после разговора с Игорем, шел по улице на телестудию и все оглядывался и видел, что в городе, по большому счету, не изменилось ничего.

Не рухнуло небо. Не взорвался асфальт, брызнув щебенкой. Не осели бессильно стены домов.

И все так же спешили по своим воскресным делам люди, большая часть которых знала о существовании Мира…

* * * * * *

…Их беседа так и окончилась ничем.

— В любом случае, это было необходимо, — сказал на прощание Игорь, улыбаясь как человек, который узнал все, что хотел.

Его спокойствие все же неприятно задело Вячеслава.

— А вы не боитесь, что я приду к вам с милицией? — спросил он с усмешкой.

— Не боюсь, — ответил Игорь.

— И почему же?

— Потому что вы гуманист, Вячеслав Юрьевич. И должны отдавать отчет в том, что будет со всеми обитателями моей квартиры. В лучшем случае, их рассуют по лечебницам, где многие из них повторят судьбу Инги.

— Вы уверены?

— Уверен. Потому что моя квартира — не единственная «точка", где можно приобрести Мир. Потому что Мир будет существовать, удастся вам посадить меня или нет. И те, кто захочет, всегда найдут к нему дорогу. Да и к тому же… Разве вы не видите, что общество не готово принять на себя ответственность за этих детей? Их будет слишком много, каждому из них потребуется индивидуальная помощь, не столько медицинская, сколько психологическая. Кто-то у нас будет в этом разбираться? К тому же даже такое лечение, которое больше калечение, будет не всем по карману. Знаете, уже сейчас большая часть народа высказывает мысль, что наркоманов нужно просто уничтожать, раз вылечить невозможно. Вы называете принимающих Мир наркоманами. Вот и подумайте..

— Ситуация все равно разрешится, — сказал Вячеслав. — Вы не боитесь общественного резнонанса? Толпы?

— Знаете, Вячеслав Юрьевич, именно этого я боюсь меньше всего.

— И почему же?

— Да потому что наркомания — явление далеко не новое. Но оно не спровоцировало толпу на расправу, если вы это имеете в виду. К ней просто привыкли.

А ведь он прав, в ужасе подумал Вячеслав. Стоит только оглядется вокруг… Давно ли мы узнали о Мире?

— И все же Мир — это деньги, что бы вы не говорили, — тяжело сказал Вячеслав.

— И что из этого следует?

— В наше время когда дело касается денег победить могут только еще большие деньги.

— То есть вы хотите сказать, что Мир может стать разменной фишков в игре сильных?.. — кажется, он хотел сказать «сильных мира сего», но осекся, осознав неуместность каламбура.

— А почему бы и нет? Он появился относительно недавно и еще не успел пустить корни. Ваш Мир гораздо легче уничтожить, чем, например, героин. Хотя бы потому что Мир производится здесь, и не надо мучиться и вычислять поставщиков…

— Ладно, Вячеслав Юрьевич… — Игорь поднялся со скамейки. — Было очень приятно с вами пообщаться. Дай бог, чтобы ваши предсказания не сбылись.

Он уже собрался уходить, когда Вячеслав окликнул его, безжалостно давя в себе ростки раздражения на то, что приходится о чем-то просить этого интеллигентного демиурга.

— Постойте… Мне нужно от вас еще кое-что…

— Что же?

— Оставьте в покое Январского.

Игорь чуть улыбнулся. Вячеславу показалось, что улыбка получилась грустной.

— Я-то оставлю… — сказал Игорь задумчиво. — Тем более что я его лично никогда не преследовал… Я уважаю право выбора. Но у него были кое-какие… привязанности. Ладно, я постараюсь ее убедить… Забирайте своего ученика

— И рыжую… — тяжело сказал Вячеслав. — Как там ее… Серафиму.

— Вы ответственный человек, — Игорь позволил себе усмешку. — Хорошо, и Серафиму. Но, если они придут ко мне сами…

— Они не придут, — уверенно сказал Вячеслав.

Он отдал бы очень много, чтобы и на самом деле ощущать эту уверенность…

* * * * * *

…Первые вопросы касались творчества и семьи. Молодые журналисты оказались не такими страшными, как их окрестили сначала. А может, они прятали все самое страшное напоследок.

Вообще-то, у Вячеслава уже не единожды пытались брать интервью, но все эти попытки были настолько похожи и вопросами и направленностью, что Вячеслав давно перестал их различать и даже читать. На этот раз вопросы тоже не порадовали разнообразием, и Вячеслав старательно пересказал уже не единожды изложенную историю своей жизни: кем работал, где учился, как дошел до такой жизни, на ком женился, как зовут дочку…

Миловидная девочка с неестественно яркими, малиновыми какими-то волосами спросила что-то новенькое.

— Вячеслав Юрьевич, героев ваших работ невозможно отнести к какой-либо мифологии, кажется, они составляют свой собственный мир. Скажите, как появляются эти образы?

— Глина, — ответил Вячеслав и тут же подумал: вот черт, что я несу, не поймут ведь… — Совершенный материал. Это почти земля… Мы однажды ездили на раскопки с экспедицией и там нашли черепки от древней посуды… На этом месте когда-то находилось языческое поселение. Так вот, на этих черепках были видны следы от пальцев. От женских пальцев, раньше этим женщины занимались. Представьте, ее самой уже давно нет, от посуды, которую она тогда лепила, остались одни черепки, но вот ты держишь в руках этот кусочек… он уже почти камень, а на нем — следы ее пальцев. Все в мире преходяще, мы можем истребить друг друга… А эти черепки останутся. И еще переживут нас и, может быть, гибель мира.

— То есть вы получаете образы из глины? — девочка то ли поняла, что он хотел сказать, то ли просто предположила самый абсурдный, по ее мнению, вариант.

— Совершенно верно, — ответил Вячеслав. — То есть мне иногда так кажется. Знаете, бывает такое чувство, что кто-то взял да и вложил в тебя какой-то образ… У меня про каждого моего героя есть сказки, но я не помню, чтобы сам их придумывал. Они ко мне приходят.

— Во сне?

— Иногда во сне. Иногда — через глину. Прежде чем с ней работать, ее надо долго мять в руках, греть… Так вот сидишь иногда, мнешь ее — и вдруг понимаешь, что знаешь еще одну сказку.

— Что вы можете сказать о мистических слухах, которые ходят вокруг ваших работ? — подключился к разговору уверенного вида юноша в светло-сером свитере.

— Ничего, — Вячеслав чуть улыбнулся. — Я лично не ощущаю от них никакой… агрессии. Может, они меня жалеют.

Только бы поняли, что это шутка, умные ведь ребята… А то припишут склонность к сатанизму и оккультизму. А интересно, смотрят ли Ольга и Янка? Не помню, сказал я им название передачи и время или нет…

— Вы действительно считаете, что не боги горшки обжигают? — это еще одна девочка, вполне даже милая.

— Как раз таки боги, а не дед Семен из деревни Большие Бабы Вари. Горшки обжигает огонь, стихия изначально божественная.

— Вы язычник?

— В какой-то мере. Православие вообще очень близко к язычеству, так сложилось исторически, изначально, когда первые христианские храмы строили на месте капищ, чтобы людям было привычнее. Это называлось двоеверием.

— Вы считаете, что это продолжается до сих пор? — опять мальчик, на этот раз обесцвеченный, да еще в таких широченных модных штанах с карманами на штанинах.

— Скорее, да. Потому что двоеверие отражает именно наш менталитет. Православие ближе к земле, чем тот же католицизм, например. Католицизм — это готика. Она уходит в небо. А мы — к траве. К земле.

— Значит, вниз?

— К земле — не значит вниз.

«Да, Славик, — скажет Ольга, — ты их озадачил. А мог просто подарить каждому по Часовщику, и они бы тебя уже ни о чем никогда не спрашивали…»

И вдруг кто-то из них сказал:

— В последнее время в нашем городе стала актуальна проблема Мира. Как вы к этому относитесь?

Вячеслав даже вздрогнул. Он не ожидал этого вопроса, и на миг ему показалось, что заполнившие студию люди знают все. И так ослепительно светил прямо в лицо студийный прожектор…

— Мир — наркотик, — сказал Вячеслав, приложив все усилия, чтобы его голос звучал спокойно. — Как я могу к нему относиться? По-моему, ответ однозначен.

— У нас есть сведения, что эта тема вам близка, так как трагически погибшая Инга Яшкова была вашей ученицей…

Они еще дети, подумал Вячеслав, они жаждут сенсации, и еще поймать меня на чем-нибудь… А может, я не прав, и они просто хотят во всем разобраться. Нет, все же хорошо, что я не сказал Ольге и Янке время и название передачи…

— Да, Инга действительно училась у меня. Наверно, сейчас редкий преподаватель может похвастаться отсутствием употребляющих Мир среди своих учеников.

— Вы знали о пристрастии Инги?

— Я узнал о нем незадолго до трагедии, когда Инга решила, как говорится, завязать. Через несколько дней она попала в больницу, ну, а дальнейшее вы знаете не хуже меня…

…Дрожащие руки, длинные болезненно-жалкие глаза, морщины на помятом лице, тусклая кожа, кое-как прибранные волосы. «Вячеслав Юрьевич, только вы можете нам помочь…»

— Мы провели соцопрос и анализ публикаций на тему наркомании и пришли к выводу, что в пристрастии молодежи к наркотикам общество обвиняет родителей. Согласны ли вы с такой точкой зрения?

Да, теперь по их лицам, по интонации, с которой они задавали вопросы, можно было понять, что интересовало их на самом деле. И, наверно, хорошо, что это хоть кого-то интересует…

— Родители, конечно, виноваты, — проговорил Вячеслав. — Но далеко не во всем. И обществу не следует вешать на них всех собак. Вы поймите, сейчас ситуация такова, что многим родителям просто некогда заниматься воспитанием своих детей — они выбиваются из сил, только чтобы накормить их.

— Вот здесь я с вами не соглашусь, — это поднялась солидная моложавая дама, решительная, как Аттила. — После войны нашим родителям тоже приходилось тяжело, и, тем не менее, они сумели воспитать нас.

— Вы путаете времена, — тяжело вздохнул Вячеслав. — Если у родителей не было времени, ребенка воспитывала школа. Вспомните гениальность тогдашней идеологии. Нас воспитывала именно эта идеология, она была везде, а прежде всего в школе. А чему теперь ребенка научит школа? Только учебной программе. Идеология отсутствует, и мы пожинаем плоды ее отсутствия. Лозунги о светлом будущем заменены рекламными плакатами. Мы росли не в то время, понимаете? Да и не было тогда наркотиков, мы просто не знали, что это такое. Мы жили в другой стране. — он немного помолчал, потом заговорил снова. — Я ошибся, когда сказал, что у нас нет идеологии. Она есть. Это деньги. Деньги и удовольствие, так как одно неизбежно вытекает из другого. Большинство сейчас стремится иметь много денег, чтобы можно было получать удовольствия, часто весьма и весьма дорогие. По телевидению транслируются не хорошие, а выгодные фильмы, создатели которых ради привлечения публики отлично играют на не самых лучших потребностях. И дети воспринимают это, впитывают, как губка.

— То есть вы хотите сказать, что родители совершенно не виноваты в сложившейся ситуации?

— Я хочу сказать, что нельзя обвинять кого-то одного, в данном случае — родителей. На всех нас лежит вина в том, что происходит. Мы имеем дело с болезнью. Причем не с единичным случаем, а с эпидемией. Это наша всеобщая болезнь. Родителей можно обвинить только в том, что многие из нас изначально неверно подходят к воспитанию детей. Вы заметили, как часто мы учим их быть как все? Не выделяться из толпы? В результате они бояться противопоставить себя, идут за массой и сами превращаются в ее часть. Насколько я знаю, многие становятся наркоманами под влиянием компании. Это мы изначально научили их, что они должны быть как все. Я тут недавно у дочки один журнал нашел… из новых. Он совершенно открыто навязывал определенный стиль в одежде, поведении, мышлении… Если ты не будешь делать это, то ты не крутой, как у них там говорится. Наши дети избежали социалистической уравниловки, но попали в другую, и еще не поняли, что одно стоит другого. Они избежали одной несвободы ради другой. Кто из нас учит своих детей не только держать ложку, но и думать? Принимать решения? Читать? Мы сами ограничиваем круг их потребностей физиологическими, считая, что выполнили свой долг, если ребенок накормлен и одет. Отправляя их в школу, мы не говорим, что это интересно, мы говорим, что это надо

— Что же вы предлагаете? Лезть в душу детям? — а это снова подключились молодые. Точнее, молодая. Та самая, с малиновыми волосами.

— Ни в коем случае. Я просто предлагаю воспитывать из них самодостаточных личностей, которые просто не будут нуждаться в дополнительных стимулах, чтобы расслабиться или получить новые впечатления.

— Значит, стимулом для употребления наркотиков является?.. — мальчик в сером свитере замолчал, предлагая Вячеславу продолжить.

— Удовольствие, — продолжил Вячеслав. — Потом наступает апатия и безразличие. Как алкоголизм — сначала человек пьет просто потому, что ему нравится это состояние или иначе он не может расслабиться, потом это становится физиологической потребностью. Еще играет роль обычное любопытство. Наверно, само время, в котором мы живем, диктует подобный уход от реальности. Наркомания стала субкультурой. Теперешнее поколение воспринимает ее даже на бытовом уровне, совершенно спокойно. Она стала в порядке вещей. Сколько произведений искусства построено на ином восприятии мира, продиктованном как раз употреблением различных наркотических веществ, сколько музыки — и ведь прекрасной музыки! — написано музыкантами-наркоманами, сколько фильмов снято о том, как это замечательно на самом деле…

— Но ведь основную массу наркоманов составляют далеко не интеллектуалы, взращенные на субкультуре, а этакие «дети спальных районов», которые, как вы понимаете, далеки от всего культурного. Как вы объясните их позицию?

Прожектор с каждой секундой становился все невыносимее, и, кажется, начиналась головная боль. Ну зачем они спрашивают такие вещи? Неужели это непонятно?

— Скука, — ответил Вячеслав. — Скука — мать безрассудства. Эти «дети спальных районов» и являются чаще всего теми, кого не научили думать, у кого внутри пусто и надо эту пустоту срочно заполнить. Они хотят развлечений и удовольствий, потому что их не научили хотеть чего-то иного. Им просто нечего делать. Именно поэтому проблема наркомании для периферии стоит острее, чем для столицы — у нас меньше мест, где можно отдохнуть, и вообще… может, у нас скучнее.

— То есть вы хотите сказать, что чем меньше город, тем больше его жители рискуют стать наркоманами?

— Примерно так.

— Мы начали говорить о Мире… Вы подходите к нему как к обычному наркотику?

— А как еще я должен к нему подходить? Он дает такие же результаты. Все остальное не имеет значения.

— Но Мир все же отличается он обычных наркотиков…

— Нет обычных наркотиков, запомните это. Наша беда в том, что они стали для нас обычными. А Мир… В чем вы видите его отличие?

— Он распространяется не ради денег, а ради идеи…

Господи, дети дорогие! Неужели вы это серьезно?..

— Время предоставило, как пример, достаточно идей, которые уродовали личности, срывали детей из дома и уводили их в иные миры, следом за какими-то проповедниками, учителями и пророками. Вспомните Белое Братство. Там тоже действовала идея, более того — божественная идея. И что? Я хочу сказать, что не все истинно, что сказано красивыми словами, это элементарно, и даже странно, что я говорю это вам как что-то новое. К тому же ни одна идея не бывает бесплатной.

— Но молодежь уходит за этой идеей, пусть даже ложной…

— Уходит. Может, потому что ей просто некуда больше идти. Может, потому что это был единственный предложенный выход. Некоторые идут от боли, некоторые из любопытства или от скуки, некоторые просто потому, что все идут…

Крысолов играет на дудочке, Крысолов подмигивает лукаво и усмехается страшной усмешкой. Он зовет за собой, в тот далекий красивый мир, где всем будет хорошо и каждый найдет то, что искал, где ничего не надо будет делать, где не будет этой жизни со всеми ее проблемами, где будет масса удовольствия за так. Там вообще все за так: и любовь, и радость, и счастье. Правда, и смерть там тоже за так, даже если не просят, но пока об этом не думает ни один из тех, кто ровным строем движется за призывной дудочкой в мир, полный любви…

* * * * * *

Он вернулся домой около четырех часов. Больше всего он боялся, что, войдя в квартиру, наткнется на пустоту и тишину. Но ни Январский, ни Серафима никуда не ушли.

Однако они по-прежнему продолжали оставаться на предельно возможном расстоянии друг от друга. Январский сидел на кухне, Серафима — в углу дивана в гостиной, где Вячеслав оставил ее, когда уходил. Казалось, что она не вставала оттуда с тех самых пор. Возможно, так оно и было.

— Привет, — сказал Вячеслав с порога.

Серафима прошептала что-то навроде «здравствуйте». Январский вообще ничего не ответил. Взглянув на него, Вячеслав отметил, что тот ведет себя совсем не так, как вчера, более тревожно, что ли.

Обойдя квартиру, Вячеслав выяснил, что они ничего не ели, но кто-то из них явно побывал в мастерской — гончарный круг был перемазан глиной, успевшей подсохнуть, но еще относительно свежей. Неужели Январский?.. хотя кто же еще? Не Серафима же эта…

Конечно, они не смотрели передачу. И это было даже хорошо — ни к чему лишний раз напоминать то, что они так хотели забыть. Ну, или Вячеслав хотел, чтобы они забыли.

Двух за день разговоров о Мире оказалось многовато, и Вячеслав ощущал такую усталость, что впору было упасть и больше не вставать. Тем более что завтра наступал понедельник. Вытащить в училище Январского не представлялось возможным, и, тем не менее, это придется сделать — не завтра, так послезавтра. Где училась или работала Серафима, оставалось загадкой, не разрешимой по ее внешности, так как выглядела девочка лет на тридцать, особенно вблизи. Это там, у Игоря она показалась Вячеславу совсем юной из-за этого ее беспомощного, умоляющего выражения глаз.

Тяжело вздохнув, Вячеслав пошел на кухню и занялся там приготовлением еды. Январский тут же поднялся и ушел. Он действительно очень плохо выглядел. Зато Серафима бесшумно появилась в дверях, и Вячеслав тут же приказал ей:

— Нарежь-ка хлеба, а то я не успеваю…

Она подчинилась, как машина.

— Ты где хоть работаешь? — спросил Вячеслав. — Или учишься?

— В университете… — глухо раздалось в ответ.

— А факультет какой?

— Филологический…

— А курс?

— Третий… То есть уже четвертый…

Да, она оказалась младше, чем он предполагал. С другой стороны, Январский выглядел не лучше, и еще неизвестно, сколько лет дают ему посторонние люди, не знающие его возраста

— А родители есть?

— Да…

Это уже вселяло надежду.

— Только…

— Что только?

— Только я туда боюсь…

— Не пустят?

— Да нет… Они хорошие. Только меня там найдут.

Хорошо, решил Вячеслав, обжаривая на сковороде сухие макароны (кажется, это называлось «по-армянски»). Она боится, что ее найдут — это просто отлично. Значит, хочет выбраться. В ее ситуации желание — это уже полдела.

— Они тебя не найдут, — заверил ее Вячеслав. — Поверь мне. Они тебя оставят в покое

— Все равно… — она упрямо качнула головой. — Значит, я их найду.

Макароны стали золотистого цвета, и Вячеслав залил их водой, в которой им теперь предстояло вариться. По кухне распространилось оглушительное шипение.

— Морковку ко всему этому жарить будем? — спросил Вячеслав у Серафимы.

Та кивнула.

Как с Янкой, мелькнуло у Владислава, совсем как с Янкой, когда Ольги нет и никто не стонет о фигуре, и мы вот так же готовим вдвоем эти макароны, и они для нас не просто еда, а связующая ниточка, которую не понимает мама, потому что волнуется о какой-то ерунде вроде фигуры. Может, это выход — разговаривать с ними, как с Янкой, рассказывать те же сказки? Хотя, нет, великоваты они для Янкиных сказок.

— Где у нас Январский? — спросил Вячеслав и получил в ответ безразличное пожатие плеч. — Ты пока здесь похозяйничай, я с ним разберусь…

И все же что-то его кольнуло, что-то было в ее безразличии… Что-то новое. Так же безошибочно он всегда определял, получила Янка очередную двойку, или ее обидел кто-то, или она кого-то обидела — в общем, то, что она хотела бы скрыть, но допускала всего один ошибочный жест, и даже сам Вячеслав не всегда мог понять, в чем же заключалась эта ошибка. Ему просто начинало казаться, что Янка вроде бы та же и в то же время не та, как отражение в чуть кривом зеркале.

Значит, пока я там разглагольствовал в прямом эфире, здесь что-то случилось.

Январский лежал на тахте в гостиной. Пол в районе тахты устилали причудливым черно-белым ковром старые рисунки, сохраненные Ингой Яшковой.

— Есть будешь? — спросил Вячеслав.

Январский поднял на него дикие тоскливые глаза, как будто ему предложили что-то совершенно чудовищное, например, потанцевать на дискотеке, когда он рыдает на руинах родного дома.

— Так и будешь лежать? — усмехнулся Вячеслав. — И чего добьешься? А ну, подъем!

Он действительно встал, медленно и неохотно. Да, что-то случилось. Может, их нашли? Ведь позвонил же этот Игорь, узнал как-то телефон… Значит, шоковая терапия. Другого выхода нет. И — как можно больше шума и движения. Чтобы не успевал думать. Чтобы оба не успевали.

— Долго будешь себя жалеть, Январский? Всю жизнь? Так ведь у тебя пролежни образуются на заднице. А я вот за то, что ты у меня тут живешь, хочу хорошего кофе, и ты мне его сейчас сваришь — вперед. Время пошло.

А что если… Отпуск. И — на дачу. Благо дело, домик там бревенчатый, на века. Не в полкирпичика. Баня, опять же. Ребятки оправятся. Должны будут оправиться. Ольга поймет, я ей все объясню. Скажет, конечно, что я гуманист, идеалист и «махаон-бабочка, птичка божия», но поймет. Янка… Тоже поймет, не маленькая. Заодно посмотрит, что бывает, когда лезешь не туда, куда надо. Нет, определенно: в отпуск и на дачу. К печке.

А теперь — музыку… Погромче… Что там у Янки? «Би-2»? Нет, тоскливо как-то. «Несчастный случай»? Собака чау-чау произнесла «вау-вау»? Можно. Поехали!

* * * * * *

А может, это выход?

Только не думать о том, что шесть часов все ближе и ближе, что скоро вплотную встанет вопрос, идти или нет…

Черт, забыл уже, как работать с этими кофеварками… Окликнуть Сим? Нет, она занята. Она борется с морковкой, и морковка побеждает. Кстати, как ее зовут, эту Сим? Саша, что ли?

Изначальное движение медленно, но это только начало. Только не сидеть на месте, только не думать… Вспоминать! Да, вспоминать что-нибудь далекое, из прошлого… Какую-нибудь махаоновскую сказку…

…Далеко на самом краю земли бежит быстрая река. Она глубокая, но такая прозрачная, что сквозь очень темную, почти черную воду видны даже самые мелкие камешки на дне. На берегах этой реки нет ни деревень, ни городов, потому что в ней не водится рыбы, а те, кто пил эту воду, теряли ощущение реальности и начинали бредить волшебными странами, которых нет…

На берегу черной реки есть высокий утес, а на утесе стоит Провожающий Тучи. Он высокий и худой, у него странное лицо, не старое и не молодое, вдоль которого висят длинные седые пряди волос. Одетый в черную развевающуюся хламиду и старый залатанный плащ, он смотрит вдаль пустыми глазами, черными, как воды реки, и кажется, что, заглянув в эти глаза, можно увидеть то, что лежит на самом дне потаенности. Но не проживет и дня тот, кто это увидит …

— Ну, как у вас дела?

Это Махаон.

— Что, ничего не готово? Да у вас морковь горит! Ну, ё-моё, ну нельзя же так! Как там мой кофе? Никак, значит. Хорошо…

Только не думать, не думать…

А по радио сообщают, что уже шесть, и если я побегу, то, наверно, успею…

— Куда это ты собрался, Январский? Нет уж, пока мой кофе не будет готов, ты отсюда не выйдешь. К тому же я макароны приготовил на роту солдат, кто их жрать будет?

Глаза у Махаона черные, как камень обсидиан. И, кажется, все он понимает. По крайней мере, глаза понимают. И никуда он меня не отпустит. Трупом ляжет.

Я уже переступил через один труп. Я никогда не смогу это забыть. И никогда не сделаю это второй раз.

…его имя — Провожающий Тучи. Вот уже много тысяч лет он стоит на утесе и провожает в путь все тучи, приносящие нам дожди и снега…

Так что прости меня, Аня. Или Энни?

Нет, все же Аня. Пусть будет Аня. В последний раз. Я сделал рывок и с болью и кровью порвал все те корни, что связывали нас когда-то.

Я не приду.

Никогда.

По крайней мере, я очень на это надеюсь. Хотя бы ради Инги.

И все же… Как ее зовут на самом деле, эту Сим?

Махаон зачем-то вышел в комнату, и мы снова одни.

— Меня зовут Алексей.

Она вздрагивает, и мне кажется, что она улыбается. Мы теперь очень странно улыбаемся — судорожно, как будто нам это очень трудно дается.

— А меня — Серафима…

…Если тебе случится побывать на краю земли, и ты поплывешь на лодке по реке с прозрачной черной водой, на самом высоком утесе ты увидишь Провожающего Тучи. Но когда твоя лодка проплывет мимо и ты обернешься, чтобы посмотреть еще раз, то увидишь только черное кривое дерево без листьев на вершине утеса…

——————————

[1] Перевод Ю. Мориц.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть III. Глава VI.      ::      оглавление      ::      Часть III. Глава VIII. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites