главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Часть III. Глава VII.      ::      оглавление      ::      Часть III. Послесловие. >>


МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

Часть третья. Рожденные летать.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Мир зла, мне от тебя
Не нужно ничего —
Лишь синевы кусок
От неба твоего…
Луис Серануда [1]

…А город не взорвался от боли, не перевернулся, не вывернулся наизнанку: все так же, как и раньше, спешили куда-то люди и плевались газом машины, все так же шумело, шипело, дымило, неслось, летело; все так же не было ни минуты, ни секунды покоя. Только иногда падал снег, но не мог скрыть осеннюю грязь, более того, проделав свой неспешный путь с небес на землю, он сам становился грязью и черным месивом чавкал и хлюпал под ногами. И в то же время в городе не было уже ни одного человека, который не знал бы о Мире. Но самое странное и страшное состояло в том, что город привык к Миру.

Город привык к газетным публикациям и передачам на местном телевидении, в которых еще обсуждалась проблема Мира, ставшего привычным, как преступность и СПИД. Конечно, был страх перед неизвестностью, неизведанностью очередной напасти, но даже он стал уже привычным, как возмущение шприцами на лестницах и загаженными подъездами.

И только родители наркоманов, по одиночке или объединяясь и создавая какие-то свои комитеты, продолжали даже не борьбу — просто шум вокруг Мира, чаще всего совершенно безрезультатный, да средства массовой информации все еще выжимали из этой темы все возможное и невозможное.

На любых ток-шоу местного разлива разговор заходил о Мире, не зависимо от того, кто был гостем передачи. От Мира невозможно излечиться — гласили газеты и журналы. Мир наступает на город. Данные статистики ужасны. В школах и институтах, во дворах и на улицах, везде, где только можно, встречаются подростки с туманными счастливыми глазами. Некоторые из них настолько грязны и бездумны, что уже мало походят на людей.

Перед лицом новой беды родители и преподаватели проявили-таки усиленную бдительность, и в больницы поступило множество наркоманов, среди которых нашлись и принимающие Мир. Больницы начали кричать о бюджете и невозможности содержать столько пациентов.

Город жил своей жизнью. Его терзали осенние дожди и ветра, в очередной раз подскочившие цены на молочные и хлебобулочные изделия, волнения по поводу предстоящих выборов губернатора, приезд рок или поп-звезд и непомерная стоимость билетов, проблемы городского транспорта, дураки на руководящих должностях и неровные дороги. К середине осени приобрели масштабы урагана коллизии предвыборной компании. Старый губернатор не собирался покидать свой пост, и борьба предстояла не на жизнь, а на смерть. Все столбы и остановки, а так же стены домов и двери подъездов пестрели портретами кандидатов, или карикатурами на них же. На местных телекомпаниях произносились разумные речи о будущем благополучии, а газеты не успевали воспевать фимиамы одним и поливать грязью других.

Город просто жил.

* * * * * *

С высоты пятого этажа осенняя улица казалась серым наброском. Стоять вот так на балконе и курить после сегодняшнего возвращения, шума, гама и радостной суматохи было необыкновенно приятно.

— …Ты уже в курсе?

Ольге всегда нравилось, как тяжелый Михайло пытается подойти к ней неслышно.

— Про наркотик?

— Ну да… И про этих ребят.

— Да, Славик мне рассказал, — она стряхнула пепел прямо вниз, как в бездну.

— И… что ты думаешь?

— Что я могу думать? — она засмеялась, — Если бы Славик поступил иначе — тогда бы я удивилась. А так… Все предсказуемо.

— А где они сейчас, эти ребята? Ты их уже видела?

— Нет. Они куда-то ушли. Кажется, к родителям этой девочки…

Михайло осторожно оглянулся на балконную дверь. Славика в поле зрения не было, и Ольга предполагала, что в ближайший час не будет. Потому что Янка всю обратную дорогу предвкушала, как они с папой «много чего налепят». И конечно же они почти сразу уединились в мастерской, откуда теперь раздавался янкин смех. Ольгу звали тоже, но она отказалась — ей было хорошо просто стоять вот так на балконе, курить и смотреть на знакомую улицу, движение машин и людей, качание голых веток на ветру.

Она любила именно этот пейзаж за то, что видела его из окна своей квартиры, как из другого мира, такого родного и спокойного, в который она наконец-то вернулась.

— Он отпуск-то уже взял? — снова спросил Михайло.

— Со следующей недели, — отозвалась Ольга, — Славик не успел всего рассказать, Янка отвлекала… Чем у вас закончилась история с этим наркотиком?

— Да ничем… — Михайло налег локтями на край балкона, и Ольга на миг показалось, что балкон сейчас угрожающе накренится и рухнет вниз, — Он сам исчез.

— То есть как?

— А как появился. Ты понимаешь, у нас же тут выборы, грядут, перемены. А дорогой господин Лавенковский из губернаторского кресла выбираться совсем не хочет, но есть шанс, что придется. Так что теперь он старается сделать для своего города что-то очень полезное, авось еще выберут.

— Ну, раз за весь срок это возможно. И что же он предпринял для привлечения избирателей?

— Акцию по ликвидации Мира. Оно понятно почему взялись именно за Мир — система-то еще не цепкая, на поверхности лежит. Да и производили его где-то у нас же в городе, так что с поставками проблем не было, это тебе не героин.

— И уничтожили?

— Несколько «точек» накрыли… Их, кстати, не так уж и много оказалось… А потом этот Мир сам исчез. Им же занимался какой-то химик, по фамилии, кажется, Верховин. Ты про него у Славика спроси, он с ним встречался и разговаривал. Так вот, лабораторию-то накрыли, где они всю эту дрянь и производили, а этот Верховин исчез.

— Прямо мистика какая-то…

— Совершенно никакой мистики. Может, его местная наркомафия и пристрелила за поднятие слишком большого шума. Им ведь эти акции тоже совершенно не нужны по принципу: с ним покончат — за нас возьмутся.

— А может он просто сбежал?

— И это возможно. Вот так вот. Так что Мира у нас в городе уже нет.

— А дети?.. — произнесла Ольга задумчиво.

— Что дети?

— Которые его принимали, этот Мир. Они куда делись? Перескочили на другие… средства?

— Ну а куда они могли еще деться? — Михайло неловко поежился. — Кого-то успели по лечебницам распихать, кто-то… Нам вообще-то было указание эти данные особо не народовать…  — Ольга повернулась к нему, посмотрела внимательно, и Михайло, окончательно смутившись, торопливо заговорил. — Мы от цифр просто шалеем. Самоубийства пошли волной.

— И… много их? Тех, кто принимал Мир?

Михайло тяжело усмехнулся:

— Более чем достаточно.

…А город сверху казался серым наброском, и люди спешили по своим делами, и ветви деревьев качались на ветру, и не было ни одного даже самого слабого штриха, по которому можно было бы догадаться, что последний год где-то внутри города зрела страшная болезнь, и вот она прорвалась нарывом, и растеклись по подворотням и квартиркам маленькие страшные человечки, у которых уже не было шанса вернуться в свой Мир…

— Михайло, — тихо сказала Ольга, выпустив окурок из длинных пальцев (окурок плавно канул с высоты пятого этажа). — Скажи мне… только свое мнение, не статистику твою любимую… Почему так вышло?

— Потому что деньги, — отозвался Михайло на удивление горьким голосом, который прорывался у него очень редко, но был так ценен всеми, кто слышал его хоть раз. — Мы со Славиком в последнее время об этом говорили не единожды. Все у нас меряется деньгами. Ты же сама понимаешь, что если бы не губернаторские выборы, плевать бы всем там наверху было на Мир, и жил был он долгие годы. А в конце-концов, за него взялись бы люди более решительные, чем Верховин. И менее подверженные высоким идеям. В таком случае о последствиях лучше не думать. Славик мне как-то сказал, что деньги победят деньги и при соверменной системе общественных отношений это будет единственный способ уничтожить Мир. Так оно и вышло.

— А дети остались никому не нужны?

— Правильно. Они и были никому не нужны с самого начала. Кроме Верховина — они ему деньги приносили. И может быть самоутверждение себя как бога. А теперь?.. Понимаешь, когда господин губернатор Лавенковский продумывал свою благотворительную акцию, именно этот ее аспкт он не учел. Это как бы не его дело. К тому же… Оль, я его отчасти понимаю. Ты их просто не видела. Это уже не люди. Я даже не знаю можно ли им чем-то помочь…

— И эти ребята такие же? Которых приютил Славик?

— Удачное слово — «приютил»… Нет, они чуть получше. Но тоже, знаешь ли…

Скрипнула балконная дверь.

— Мне надоело смотреть телевизор — там опять показывают Лавенковского, — сказал Саша Нельс, подходя.- Чем ближе к выборам, тем тошнее. Скоро я буду видеть его в зеркале по утрам. Об чем у нас речь?

— О Мире, — сказал Михайло.

— О детях, — возразила Ольга. — А конкретно о тех, которых нашел Славик.

— Ах, это… — Саша усмехнулся, щелкнул зажигалкой. — Да, дети. В этом случае Славик пал жертой собственных убеждений.

Ольга посмотрела на него, и он пояснил:

— Ученичество. У Славика это становится навязчивой идеей. Причем, он воспринимает ее в стиле средневековья и алхимии, то есть придает ей высокий мистический смысл. И в чем-то это даже интересно — у нас целый факультет студентов, но учениками мы их не называем… Славик уверен, что мы вообще неправильно трактуем само понятие, что ведет к неверному подходу.

— Это он из-за того парня, — вмешался Михайло. — Как там его? Январский?

— Я его помню… — задумчиво произнесла Ольга. — Очень красивый и талантливый мальчик…

— Был, Оленька, — Саша тоже облокотился на край балкона. — И то и другое в прошедшем времени. Правда, Славик уверен, что такой талант, как у этого Январского не может просто так исчезнуть и надо только дать время на реабилитацию.

— С этим я согласна, — Ольга чуть улыбнулась — Если человек талантлив, ему действительно может потребоваться слишком много усилий, чтобы как-то это уничтожить. А при определенной поддержке все можно поправить.

— То есть ты одобряешь действия совего ненормального мужа? — страдальчески выдохнул Михайло. — Я-то надеялся, что ты на него как-то повлияшь!

И тогда Ольга засмеялась. Легкий ветер качнул золотистую вьющуюся прядку, льющуюся вдоль ее виска.

— Скажу правду, — ответила Ольга. — Я сама по себе никогда бы не сделала ничего подобного. Нет у меня таких моральных сил. К тому же я по-женски близорука, то есть думаю в первую очередь о собственной семье. Хотя, почему по-женски… Практически все люди так близоруки… А Славик — нет. Он видит дальше. С другой стороны, он художник. Им просто положено видеть дальше и под другим углом, чем все остальное человечество. И любовь у него больше, чем у всех нас. Она у него выходит за рамки его собственной квартиры и семьи.

— И это хорошо по-твоему? — спросил Саша.

— Иногда с этим трудно — женщина всегда хочет чувствовать себя единственной. Но знаешь, Шурик, порой мне кажется, что это и есть норма человеческих отношений — любить не только то, что касается тебя лично. Я сама по себе на это не способна и поэтому малодушно греюсь рядом со Славиком. Как будто он со мной делится этой своей способностью. Ведь именно это делает мир вокруг него таким… каким мы его любим. И я, и вы оба. И Решников, не смотря на то, что он сегодня не явился.

— У Решникова концерт. Но ты права, Ольенька. Махаонов уникален. Он сам этого не понимает,  — Саша затушил сигарету и задумчиво сунул ее в карман пиджака.

— Опять Нельс бычки по карманам распихивает, — прокомментировал слева Михайло.

— А?.. — встрепенулся Саша.

В этот момент балконная дверь распахнулась и появились Вячеслав и Янка, перемазанные глиной с головы до ног.

— Курите! — весело резюмировал Вячеслав. — А мы там такого налепили! Приглашаю на просмотр! Все двинулись в квартиру. Только Михайло еще задержался у края балкона.

— Дядя Миша, — позвала Янка. — Пойдем! Тебя мы тоже слепили!

Михайло страдальчески простонал. В последний раз его лепили в виде голодного весеннего шатуна с перекошенной мордой…

* * * * * *

Если бы у Алексея Январского спросили зачем он в тот день пошел с Серафимой, он бы только усмехнулся сложности и неопределенность собственных чувств.

За время проживания у Махаона они с Серафимой вряд ли обменялись десятком слов. Они гораздо лучше чувствовали себя друг с другом молча. Возможно, им просто нечего было сказать, а возможно это просто был именно тот уровень отношений, когда слова не нужны.

Они привыкли друг к другу, как два жителя необитаемого осторова. Махаон существовал на ином уровне, он был выше. Он создал этот осторов, где можно было переждать все жизненные невзгоды, излечиться от ран, найти потерянное…

Если бы у Алексея Январского спросили зачем он в тот день пошел с Серафимой, он бы ответил, что отчасти дело было в телеграмме, сообщавшией о возвращении жены и дочери Махаона. В тот день должны были собраться еще какие-то махаоновские друзья, и Алексей предчувствовал любопытные или внимательные взгляды, знал, что все это неизбежно, но оттягивал этот момент до последнего.

На улице было проще. При гораздо большем количестве народа процент внимания этого народа друг к другу был слишком невелик.

Это оказалось даже приятно — идти вот так по городу, ставшему незнакомым. Идти рядом и не говорить ни слова, просто оглядываться и пытаться понять заново

А через неделю — дача, отсутствие чужих людей, тишина, гончарный круг, печка; все бесхитростно и непостижимо терпко, как тарелка с брусникой зимним вечером.

Возможно, именно тогда вернется вдохновение.

Карандаш удобно ляжет в руку. Сердце полузабыто дрогнет, рождая тонкий рисунок образа.

Когда мы вернемся в город, его улицы уже покроет снег. Это будет новый город, незнакомый, чистый, готовый принять нас, потому что мы тоже станем иными. Мы постигнем заново все, что когда-то умели, что когда-то казалось нам таким незначительным. Мы заново научимся думать, чувствовать, любить. Создавать. Жить.

Мы не станем прежними.

Но, возможно, нам удастся стать чем-то новым.

А когда это произойдет, я вернусь к тебе и смогу сказать:«Здравствуй. У меня получилось… Ты видишь, у меня получилось. Все, как ты хотела…»

И тогда ты улыбнешься мне и снова исчезнешь в полутьме моего сна, оставив мне в напутствие такой теплых взгляд твоих монгольских глаз…

Серафима шла рядом, и Алексей не знал о ней совершенно ничего, но чувствовал, что сейчас — именно сейчас — в этом нет необходимости. Не время. Пока.

И тогда Серафима вдруг споткнулась, и Алексей повернулся к ней, чтобы выяснить что же произошло, и увидел, что она, остановившись, смотрит вперед, стардальчески закусив губы. И, проследив за ее взглядом, Алексей заметил какого-то смутно знакомого мальчика, шедшего им навстречу, но замершего, будто наткнувшегося на невидимую преграду. У мальчика были длинные светлые волосы и бездумные мутные глаза. В следующую секунду холодный ужас накрыл Алексея Январского, сдирая с него кожу, потому что он понял, где видел этого человека.

А мальчик между тем пошатнулся и прошептал, едва шевеля обветренными губами:

— Сима… Это ты…

* * * * * *

— Сима… Это ты… — прошептал Митя.

Серафима всхлипнула и шагнула к нему.

Минуту назад ей казалось, что все будет хорошо, и рядом с ней шел человек, к которому она привыкла, воспринимая его как неотъемлемую деталь новой жизни.

Все рухнуло в один миг. Как будто снова наотмашь хлестнуло по щеке первой весенней грозой, той самой, с запахом мокрой жести и полузабытым не разговором — криком…

— Митя…

Она взяла его за плечи, и на секунду ей показалось, что он совершенно не изменился с тех пор.

— Сима… мне нужен Мир…

Конечно, он изменился. И теперь Серафиме было страшно смотреть в его лицо, исказившееся и болезненно-серое. К тому же он, кажется, держался на ногах из последних сил.

Все это время, отгороженная от внешней жизни стенами махаоновской квартиры, Серафима ничего не знала о Мире.

— Митя… Ты только держись… Сейчас я тебе помогу…

Она не знала как сможет ему помочь. Просто когда он появился на ее пути, шатающийся, дрожащий, забывшийся в своей беде так же как когда-то в своем счастье, в ее сердце проснулось что-то пронзительное, мучительно режущее осторой кромкой воспоминания.

Крыша. Ветер. Гроза. И — город внизу, огромный город, раскинувшийся как море…

— Мне нужен Мир…

— Черт… Пойдем… Митя, пойдем к Игорю… Он поможет…

Серафима слышала свои собственные слова со стороны, как будто это говорила не она, кто-то другой. И то же время ей стало необыкновенно легко, как бывает, когда, устав от титанических усилий карабкаться выше и выше, разжимаешь пальцы и стремительно летишь вниз…

— Серафима… — отчетливо сказал Январский за ее спиной.

Она обернулась. Он не так часто обращался к ней.

— Мы шли к твоим родителям, — сказал он, и Серафима испугалась его потемневшего страшного взгляда.

— Мы пойдем… — прошептала она, — Сейчас… Только вот его доведем… до места.

— Нам туда нельзя, — он говорил тихо, но в его голосе было столько темноты, что Серафима тонула в ней, захлебываясь, но не желая уступать.

— Ему плохо. Мы должны его отвести… Мы же сами туда не пойдем! Мы только доведем его и все… И пойдем к родителям… Помоги мне, я одна его не дотащу…

Но Январский не двигался с места. Теперь он смотрел на Митю, но тому было абсолютно все равно, он дрожал так, что Серафима практически держала его, не давая упасть.

А потом небо зазвенело в ушах и свернулось, как береста в огне, и пошел трещинками такой уютный спасительный мирок, пропахший влажной глиной. Январский вдруг качнулся, подошел к Мите, взял его за плечо и решительно встряхнул.

— Что ты делаешь! — крикнула Серафима.

— Это ты таскал Мир Инге? — спросил Январский в поднявшиеся на него тусклые прозрачные глаза. — Ты?..

— Он же ничего не соображает! — снова крикнула Серафима. — Отстань от него! Лучше помоги мне…

— Дура, — Январский отпустил Митю и страшно оскалился. — Брось его. Мы не должны… Ты понимаешь, что второго шанса не будет? Что ты сдохнешь вместе с ним, если пойдешь!

— Это мой друг, — отчетливо сказала она.

— Это не твой друг! Это ничто! И ты станешь тем же… Ты уже забыла?

— Значит, ты мне не поможешь?

— Я? Думай, что говоришь. Кто-то из них убил Ингу, кто-то таскал ей эту дрянь. Я ни к одному из них не хочу даже прикасаться, понимаешь? А тем более к этому…

— Тогда иди на хрен и пусти меня.

— Дура. Никуда ты не пойдешь.

Они стояли друг напротив друга и смотрели с ненавистью.

— Ты не вернешься, — сказал Январский, и в его голосе послышалась беспомощность. — Не ходи… Они убили Ингу. И тебя тоже убьют.

— Это ты убил свою Ингу! Это ты привел ее к Игорю! — закричала Серафима.

В тот момент ей хотелось только одного — ударить его так, чтобы он сморщился, пошатнулся, закричал…

Чтобы ушел с дороги.

Январский не закричал и не сморщился. Он только окаменел лицом и выдавил из себя совсем уже беззвучно:

— Заткнись…

А потом, через долгие несколько секунд:

— Вали куда хочешь.

И отошел, уступая дорогу. Серафима прошла мимо, поддерживая Митю, который едва перебирал ногами. Ощущение стремительного падения не уходило и даже наоброрт — усилилось, когда Серафима добралась до остановки, когда подошел автобус, идущий таким знакомым маршрутом…

Страшная волна подхватила Серафиму, понесла, и чем ближе становился одиннадцатиэтажный дом на окрине, тем дальше уходила мастерская, запах глины, глуховатый звук глиняных колокольцев… А Митя так доверчиво прижимался к плечу, как будто обрел наконец того единственного человека, который мог ему помочь… Они вышли на знакомой остановке, и Серафима уже повела Митю вперед, бормоча что-то о том, что Игорь поможет, когда вдруг Митя слабо дернулся и прошептал

— Он не поможет… его нет…

— Что? — Серафима остановилась, и Митя повторил, подняв на нее глаза:

— Его нет… Игоря…

— А где он?..

— Они его убили…

Холод. Тишина. Внимательный взгляд из-за коричневатых фотохромных стекол. Улыбка.

— И… что теперь?

— Не знаю… Там… — слабый кивок указал на одиннадцатиэтажку. — Никого нет… Я там уже был… И Мира там нет… его теперь нигде нет…

— Тогда зачем же мы… сюда шли?

Она обессиленно опустилась на лавочку на старой покосившейся остановке. Митя упал рядом и взял Серафиму за руку.

— У меня был Мир, — тихо сказал он. — Только очень мало… остался еще с тех пор… я его принимал понемногу… не так, чтобы как раньше… а только, чтобы страшно не было… Теперь — ничего. Пойдем со мной, Сима… — он поднял глаза, и она снова оказалась в полузабытом голубом омуте его взгляда. — Я сюда хотел… Пойдем. Так нельзя… как мы. У нас не получится… пойдем. Там выход на крышу, я знаю… Оттуда мы попадем туда, где все хорошо… Там  — дверь… Пойдем. Ты же не сможешь… то есть тебе только кажется, что ты можешь, а на самом деле… нельзя так… нельзя когда больно, понимаешь?.. Пойдем, Сима…

И тогда она заплакала потому что поняла, что он прав, что никогда не сможет она забыть о том, что Мир был с ней, о том, что ей было хорошо, и в той жизни, которую она еще может себе построить не появится ничего, что сможет заменить Мир, и ей придется тащить не себе невыносимый груз памяти, ответственности, боли, жизни…

— У нас не получится… — повторил Митя, и в этот момент она поверила ему.

— Пойдем… — сказал он, и она кивнула.

Вместе они поднялись со скамейки и пошли вперед, нетвердо ступая по плоскости асфальта, покрытого грязью и слоем полусгнивших листьев, влажно прогибающихся под ногами.

И тогда Серафима вдруг подумала, что так и не увидит зимы…

* * * * * *

Когда гости ушли, а Янка повисла на телефоне, сообщая всем своим друзьям, что она вернулась, Ольга вошла в мастерскую и застала Вячеслава у окна.

— Думаешь? — спросила она.

— Ребят что-то долго нет… — отзвался он, оборачиваясь. — Слушай… я тогда так и не спросил… Ты на меня не обиделась?

— За что?

— Ну… Натворил дел. Притащил в дом чужих детей… Я же вижу, что даже Михайло с Сашкой считают, что я совсем уже того…

— А для меня это не новость, — засмеялась Ольга. — Ты всю жизнь был того. По крайней мере, с момента нашего знакомства точно. Я привыкла. Только одни вопрос — ты действительно веришь, что можешь их вытащить?

— Не до конца. Они всю жизнь будут помнить о том, что с ними было. Сейчас… Ты понимаешь, Оля, сейчас они стоят на очень шаткой поверхности. Им кажется, что если они сойдут в сторону, то им станет легче. Надо им помочь, удержать от этого шага. Остановить любой ценой.

— Когда ты так говоришь, я начинаю бояться.

— Почему?

— Потому что ты говоришь всегда то, что есть. Если любой ценой, значит действительно любой… И это страшно. Кстати, я понимаю твое отношение к Январскому, но эта девочка… Где ты ее взял? Она тоже твоя ученица?

— Нет. Но я… Понимаешь, она так на меня смотрела… Я не мог просто так уйти.

— Да… — отозвалась Ольга, задумчиво трогая колокольца. — Ты не мог.

Некоторое время оба молчали, и слышно было, как Янка сообщает кому-то о своем прибытии и о том, что «Би-2" выпустили новый альбом, и она его уже купила.

— Слушай, что-то их долго нет… — неловко сказал Вячеслав.

— Значит, надо идти и искать.

Он вскинул на нее взгляд, и она рассмеялась, не удержавшись:

— Да можно, можно! Разрешаю! Только запомни — следующая неделя до твоего благотворительного отпуска — моя. От и до. Моя и Янкина.

— Оленька… — он ткнулся ей в плечо (привычка, сохранившаяся еще со времен студенческих ухаживаний). — Спасибо… Я скоро вернусь.

Чтобы одеться Вячеславу хватило пяти минут. Торопливо поцеловав Ольгу, он исчез, а она осталась в его мастерской наедине с героями его сказок.

Как странно, что я не ревную, в который раз уже думала она, а ведь я ревнивая… Махаон-бабочка, птичка божия, твоей любви хватает, чтобы отогреть меня. Хватит ли ее, чтобы спасти всех, кто нуждается в спасении?..

* * * * * *

Алексей успел как раз вовремя, чтобы задержать Серафиму и Мышонка уже на пути к дому Игоря.

Сначала, после слов Серафимы, Алексей твердо решил плюнуть на все и пойти к Махаону, но с каждым шагом его решимость становилась все меньше и меньше, пока не растаяла совсем.

Мышонок был ему отвратителен, как напоминание о том, чем сам Алексей являлся совсем недавно. Вид этого мальчика неразрывно связывался с Миром.

К тому же действительно именно он мог передавать Инге Мир. Любой из них мог.

Но, тем не менее, Алексей не нашел в себе сил вот так просто уйти, вернуться к Махаону, а потом объяснять ему куда делась Серафима, и почему он отпустил ее, дал ей уйти.

Решимость и злость растаяли, и события полетели с упругой силой распрямившейся пружины.

Алексей отлично знал куда надо ехать. Дорога была знакома до боли.

Дорога жизни. Точнее, иллюзии жизни.

Дорога смерти.

Он выскочил из автобуса как раз в тот момент, когда Серафима и Мышонок уже отошли от остановки и двигались по направлению к заветному дому. Рискуя попасть под машину, Алексей перебежал дорогу и бросился за ними.

Мышонку было уже все равно. Но Серафима услышала чьи-то торопливые шаги и обернулась. Как раз в этот момент Алексей не только догнал их, но забежал вперед, снова перекрывая дорогу.

Ему сразу же бросилось в глаза то, что Серафима плачет.

— Что тебе надо? — бросила она, не пряча отчаянных глаз.

— Не ходи, — тихо сказал Алексей. — Не надо.

— Игоря нет! — она хотела крикнуть, но ее голос сорвался на хрип. — Его убили…

Он не удивился и не испугался, осознав это известие. Только кольнула горечь — слишком поздно. Если бы чуть пораньше… Если бы еще можно было посмотреть в глаза и спросить одно-единственное: «Зачем?..»

— Ты понимаешь? Его убили!

— Понимаю. Тогда тем более не ходи…

Мышонок смотрел в сторону, и ветер трепел его длинные волосы, слипшиеся сосульками.

— Зачем ты туда идешь?..

— Мне надо… Я так хочу. Я не могу больше… Понимаешь? Не могу! Я никогда не смогу с этим справиться!

— И… что ты хочешь сделать?..

— Неважно…

Но он уже понял, потому что на миг ему показалось, что он разговаривает с другим человеком, смотрит в другие глаза — монгольские, черные…

Он должен был ее остановить.

— Я хочу! У меня уже нет выхода! И у тебя тоже, неужели ты этого не понимаешь? Этот город никогда не будет нашим! Нас уже нет! Мы… пустые!..

— И что же нам делать?.. — прошептал он, чувствуя, как после этих ее слов его сердце срывается со своей непрочной опоры и летит куда-то в пустоту.

— Ничего, — ответила она. — Так и должно быть… Мы столько всего натворили… Я не хочу жить. Я не знаю сколько еще смогу продержаться, прежде чем… найду новый Мир. Я не хочу… становится тем… Но я не уверена, что этого не будет. И ты тоже не уверен…

Она еще говорила, но он уже не слушал ее. Тугая боль вставала в нем, сжигая мосты, уничтожая одну только мысль о возможности возвращения.

Все это время он старался не думать о том, что будет, если он не выдержит.

К тому же Серафима была права. Он приводил к Игорю каких-то ребят, и теперь одни бог знает где они и что с ними. Он же, Алексей, знает только об одном человеке. И вряд ли когда-нибудь сможет забыть…

Мышонок шевельнулся. Он стоял, обхватив руками плечи и сгорбившись. Его трясло.

— Можешь пойти с нами… — тихо сказала Серафима.

Может она права… И скорее всего права. Мы не должны жить после всего, что сделали с нами и что сделали мы с другими… Мы просто не имеем права.

Инга…

Я не могу остановить тебя, прости меня, я снова не могу… Вот сейчас я стою у тебя на пути, и ты смотришь мне в глаза, и я понимаю, что бессилен и задыхаюсь в своем бессилии.

— Можешь пойти с нами…

Возможно, это выход.

Пойти с тобой…

Наверно да…

Что еще?

Он уже сделал шаг, тот самый первый шаг, которым открывался последний в его жизни путь, когда пронзительно завизжали тормоза, и Алексей обернулся по инерции…

Это мир сворачивался, покрывался сетью трещинок и отслаивался, опадая осколками. Это качнулся под ногами асфальт, и небо оглушительно зазвенело, пролившись мутным бесцветием…

Это пронзительно закричала Серафима, и Алексей Январский бежал, спотыкаясь и падая, к человеку, рухнувшему на проезжую часть…

* * * * * *

Водитель, выскочивший из светлой «легковушки», побледнел, едва взглянув на тело под колесами. - Он сам… — пробормотал он осипшим голосом. — Выскочил… Он сам…

Алексей не отрываясь смотрел на густую темную лужу, растекающуюся откуда-то из-под спины Махаонова Вячеслава Юрьевича. Рядом в голос плакала Серафима.

Вокруг постепенно собирался народ, какие-то причитающие старушки. Потом кто-то крикнул:

— Дак в больницу его везите!

Водитель встрепенулся и бросился к Махаону.

— Помоги… — хрипло сказал он Алексею.

Вместе они подняли обмякшее тяжелое тело и уложили в салон, на заднее сиденье. Серафима забралась рядом, села прямо на пол и вцепилась Махаону в руку, как будто могла ему помочь. Алексей сел вперед, и когда машина рванула с места, у него было чувство, что дорога летит ему в лицо…

…А в больнице замелькали белые халаты, заметались какие-то люди, посыпались вопросы, а сквозь окна заглядывало небо, бесцветное, больное, страшное; а кафель обжигал холодом даже сквозь одежду…

— Он будет жить? Скажите, будет?

— Прогнозы делать еще рано.

А потолок белый, в желтоватых подтеках и трещинках…

Когда они вышли из больницы был вечер. Город зажег огни.

Когда-то Алексей Январский любил гулять по ночному городу. Ему казалось, что ночью дороги ведут не туда, куда днем, в иные миры, очень похожие на реальные, но чуть искаженные, как прошлые алексеевские графические игры с перспективой…

Асфальтовая дорожка, смутно освещенная фонарным светом, уходила в темноту.

Серафима стояла рядом, и он чувствовал ее опустошение, как свое собственное.

— И… что теперь делать?… — неловко спросила она.

— Идти, — ответил Алексей.

Она не спросила его куда и зачем, она просто пошла рядом по асфальтовой дорожке, уводящей куда-то в глубь темных зарослей, с которых осень уже сорвала листву. Пустота шла рядом, и убить ее можно было только заполнив.

* * * * * *

Когда Сима убежала смотреть на того человека, которого сбила машина, Митя еще какое-то время ждал ее, но потом увидел, что она садиться в «легковушку» и понял, что она не вернется. И тогда, пошатываясь, Митя пошел к одиннадцатиэтажке и поднялся на лифте на последний этаж.

Дверь заветной квартиры была приоткрыта. Митя толкнул ее и вошел.

В одной из огромных пустых комнат обнаружилась Энни.

Она лежала, скорчившись, посередине такой знакомой желтой комнаты, некогда уютной и теплой, ныне же заброшенной, захламленной… Когда Митя подошел к Энни и тронул ее за плечо, она подняла голову и проговорила еле слышно:

— Дверь была открыта… Он, наверно, ненадолго… он вышел… он вернется…

— Тишь умерла, — тихо сказал Митя. — И Галка тоже.

— Мне нужен Мир… — обронила Энни мертвым голосом.

Картинки на стенах — переплетение мягких красок, желтоватые обои…

Тишина.

— Он вернется… он не мог уйти…

Митя молчал. Он не мог сказать ей, что Игорь не вернется. То есть, сказать он мог. Но вряд ли она смогла бы это понять.

Она хотела Мира.

Она слишком давно начала принимать Мир. Вряд ли у нее были шансы вернуться.

Митя Марин еще, наверно, мог вернуться. Но не хотел.

— Послушай… — тихо сказал он, и Энни повернула к нему страшное искаженное лицо. — Скоро все будет очень классно… Мы с тобой уйдем… Я тебя отведу туда… где все хорошо… на самом деле в нашем мире очень много дверей и окон. Сквозь них можно смотреть… Но можно и уйти. Окна — это когда ты соприкасаешься с чем-то. Окон много, но сквозь них не уйдешь… Можно уйти через двери, но их мало. Я нашел… Мы сейчас с тобой на пороге. Пойдешь со мной?

Она не ответила, и он помог ей подняться, хотя сам едва стоял на ногах. Его еще держало осознание того, что скоро все закончится.

Так он поднял Энни на чердак, а потом вывел на крышу.

Опустившись на жесть, Энни судорожно вздохнула.

— Пойдешь со мной? — спросил Митя.

Ему показалось, что она кивнула.

Тогда он снова помог ей подняться и подвел к самому краю.

Перед ними развернулась пропасть бледного неба. Город раскинулся у их ног, как прихотливая сложная игрушка.

Добрый огромный город, где любят и ждут.

И до этого города оставался всего лишь шаг…

——————————

[1] Перевод М. Самаева.

——————————

2001 г. © Наталья Сергеева

<< Часть III. Глава VII.      ::      оглавление      ::      Часть III. Послесловие. >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites