главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Глава VI      ::      оглавление


МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

Эпилог.

…Весело смеясь, Динка пробиралась сквозь джинсово-фенечную толпу, и вслед ей неслись Асины крики:

— Динка, стой! Динка!

От Аси надо было срочно убежать — слишком уж заражала она своим волнением.

На высокой эстраде, залитой светом прожекторов и вечерним солнцем, пела сейчас группа «Светлые бесы». Динка неплохо знала этих ребят. В следующий момент ее мозг автоматически отметил: дальше — «Инструкция к применению», потом — «Дело дрянь», потом еще какие-то ребята, а уже после — они. Поют песни по три, стало быть, время есть, и можно пойти выпить пива или потолкаться в поисках знакомых в этой веселой толпе, заполнившей летний стадион их города. Это был первый в Динкиной жизни большой фестиваль, и она, по логике вещей, должна была волноваться, но пока все было в порядке.

Хороший, очень хороший выдался день, в этом-то им повезло. Летнее солнце не палило, а ласково грело, уходя на закат, и Динка была счастлива до безобразия и даже не понимала, как с таким радостным настроением будет петь сегодня песню памяти солиста известной группы «Ворота в Лету», покончившего с собой ровно год назад.

Ее окликали голоса знакомых ребят, ей протягивали баночки с пивом, джином, водкой, предлагали места, и она потерялась в этом потоке чужих рук и собственных ощущений, пока чей-то голос рядом с ней не произнес неуверенно:

— Динка?..

Она остановилась и увидела, как навстречу ей соскочил с железного ограждения некто смутно знакомый, с длинными темными волосами, собранными в «хвост», с непроизвольным изяществом жестов, одетый в старые джинсы и футболку, с которой отчаянно и прямо смотрел на Динку Джим Моррисон…

— Привет, — сказал он, поразив ее прозвучавшей в его голосе неловкостью. — Помнишь меня?

— Помню, — ответила она и улыбнулась вспыхнувшей в памяти цепочке ассоциаций  — ночь, путь на свет, карусель. Люди, которых она помнит до сих пор… Некоторых она даже видела после — они приезжали в город, где она жила, путешествуя автостопом. Они оказывались в одних компаниях и весело узнавали друг друга, но некоторые навсегда исчезли в той далекой осени, оставив в Динкиной памяти лишь ощущения и смутные очертания образов. Андрея Ольховского, которого называли Князем, за прошедшие три года Динка видела впервые.

— Как живешь?.. — начал было он, но очередной всплеск музыки, вырвавшись из огромных динамиков, заглушил его голос, и Динка знаками показала ему следовать за ней.

Они отошли к специально оборудованным ларькам, где было потише и можно было разговаривать, не повышая голоса до крика.

— Как ты? — повторил свой вопрос Князь.

— Нормально, — ответила Динка. — Очень даже нормально. А ты?

— И я, — сказал он, и она отметила про себя, что он сильно постарел; появилась в его лице помятость, свойственная мужчинам более старшего возраста.

— А как ребята? — спросила Динка. — Правда, что Тиль ушел из дома?

— Уже давно, — ответил он. — Живет теперь в общаге, работает у нас в Клубе звукооператором, учится на филологическом, вместе с Владиславой.

— Да… — она засмеялась. — Это я слышала. Он приезжал часто. А Кобра?

— Кобра уже отучилась, теперь она юрист, на радость всем нашим. Воюет за справедливость, как всегда.

— Очень на нее похоже. А остальные?

— Фантик уехал в столицу нашей родины, учится то ли на экономическом, то ли на финансовом. В общем, что-то престижное. Алька тоже учится, только в индустриальном. Хорошо учится. Ровно. Будет совершенно стандартным инженером. Хотя, кто знает Альку…

— Тиль говорил, что он чуть не умер.

— Было. Теперь Алька избегает об этом говорить. Кажется, этот случай что-то в нем изменил. Остальные учатся, живут… Ничего интересного.

— А ты?

— Я? — он засмеялся с оттенком горечи. — У меня тоже бледно. Из института вылетел, поступал снова и снова вылетел. Пока подрабатываю в одном учреждении на починке техники. А в перерывах ищу себя.

— И как оно?

— Знаешь, не нахожу. Смешно. Видно, мое будущее — кухонная философия, где трое — он, водка и вобла. Хорошая перспектива.

— Классическая. А твоя мама?

— Мама в сумасшедшем доме.

— Извини…

— Ничего страшного, — он засмеялся, — у нас это фамильное. Я недавно узнал, что мой отец умер, потому что однажды ночью он поднялся на крышу нашего дома и шагнул вниз. С пятого этажа. Мне тогда был год. Мама сказала, что отец был трезвым, просто он что-то увидел внизу.

— А что думаешь ты?

— Что она права. Знаешь, мы все разбрелись куда попало… Встречались где-то на флэтах в разных компаниях, и все было не то и не так… Мы уже не могли быть вместе, как тогда.

— Постой,  — спохватилась Динка, — а Леся? Что стало с Лесей?

— Странно, что ты вспомнила о ней, — усмехнулся Князь. — Сейчас мало кто помнит о Лесе.

— Почему?

— Потому что Леси нет. Исчезла карусель, а вместе с ней и Лесина роль хранителя. В последний раз она была с нами, пока Алька был в больнице, а как только он вышел — исчезла. И все. Больше мы ее не видели, и что с ней — не знаем. Костя спился окончательно, даже опустился. Я его с трудом узнал, когда увидел. Он зарабатывает где придется, и время от времени появляется на карусели и рассказывает пионерам сказки о прежней жизни.

— Значит, карусель все же есть?

— Да. Год назад пришли ребята, подняли ее, починили и теперь собираются там, как мы когда-то. Мы иногда там появляемся, называем их презрительно «пионерами», но факт остается фактом — они вернули карусель. Нас на это не хватило.

— Это закономерно, — ответила Динка задумчиво. — Для вас карусель была уже пройденным этапом, вам надо было идти дальше.

— Да, наверно… Господи, насколько же мы мыслили символами! Сама карусель, фенечки эти… даже Леся. Ее мы тоже превратили в символ. Мы ничего не знали о ней, да и не хотели знать, и, когда все было хорошо, мы в ней не нуждались. Наверно, ей было очень трудно.

— Наверно, — сказала Динка. — Хочется верить, что у нее все хорошо.

— Верить всегда хочется.

Они помолчали, и она заметила, что на его запястье есть только одна фенька — черная с красным. Чтоб душа не болела… Как давно это было!

Карусель, костер, голоса… А после — темная квартира и темная женщина, а потом — вороны над каруселью и бегство.

Сейчас это затрагивало Динку лишь печалью прожитого ощущения, и ей было грустно от близости этого человека, его безнадежных слов и обреченного изящества движений.

— А ты? — неожиданно спросил он. — Ты все еще идешь на свет?

— Да, — ответила она и добавила, помолчав, — Мне пора.

— Мы еще увидимся? — спросил он.

— Следи за выступлением, — отозвалась она и исчезла в толпе.

За сценой ее уже ждал Славик-Чума, их гитарист (а для Динки — намного больше, чем просто гитарист), который сжал ее руки в своих и сказал:

— Представь, что ты поешь у нас в Концертнике, и ничего не бойся.

Экзотично-цветная Светка-флейтистка одобряюще улыбнулась. Гарик, мрачный, как сто погостов, уже сидел за барабанами, и Динка поняла, что все хорошо. Вот если бы Гарик улыбался (что в сочетании с его лысым черепом выглядело бы по меньшей мере жутковато), это означало бы провал и гибель.

…Яркое вечернее солнце исходило светом, когда Динка вышла на высокую сцену и посмотрела на волнующуюся где-то внизу толпу. И Динка улыбнулась и помахала рукой им всем сразу, всем совершенно разным: с «пацификами» и «анархиями», с булавками и колокольчиками, с рюкзачками и фенечками, в хайратниках и без, в джинсах, длинных юбках, футболках и банданах.

Уже играла музыка, и Динка поняла, что сейчас надо будет петь. Потому что сказано и так слишком много…

Но время — ни в радость,
Ни в горе, ни в свет,
Ни в смерть, ни в ответ.
Последняя осень,
Когда еще можно успеть
Улететь.
Там место под солнцем,
Где можно найти огонь,
Где можно поверить,
Что гвоздь не отыщет ладонь,
Где можно поверить,
Что смерть не отыщет тебя,
Когда ты отбросишь ружье,
Отказавшись стрелять.

В вечернее ясное небо свободно и сильно летел высокий и звенящий Динкин голос, усиленный динамиками, летел с гитарным перебором и флейтой, летел с отчаянием и надеждой над притихшей толпой, где замер человек по имени Князь, где замерли, подобно ему, многие такие же, как он, вспомнившие о солисте группы «Ворота в Лету», который год назад не смог преодолеть что-то в себе самом…

Им были чужды мысли о разумном, добром, вечном на привычном для всех уровне; они чувствовали все это подсознательно, по-своему; в них уже почти ничего не было от их предшественников, презрительно называвших их «пионерами», так же как в будущих «пионерах» ничего не будет от них, и в этом было неумолимое свойство времени — течь и менять. И сейчас они погружались в полет Динкиного голоса и что-то видели и понимали — каждый свое.

За летом — лишь в вечность,
Ни в миг, ни в тревогу,
Ни в сон, ни в дорогу,
Когда еще можно
Понять и идти,
Но пока — понемногу.
Там место под солнцем,
Где право на тьму и на свет,
Там место, которого нет,
Если там тебя нет,
Где память прощания с теми,
Кто мог быть с тобой,
Когда ты пошел в свой последний
Решительный бой.

На миг закрыв глаза, Динка как будто окунулась в темноту той полузабытой осени, когда она побежала на свет и увидела их… Она не знала, какими они стали теперь — в ее памяти они остались такими, какими были в тот вечер. Все дни, что были с ними, все их беды и радости, и ночи, и мысли о последнем шаге, который можно сделать, и она сама, оставшаяся три года назад с ними — все это ожило в ней, все до последней минуты. Было все равно, кто где и с кем сейчас. И, как кадры старого фильма, замелькали моменты, которых Динка не видела и о которых ничего не знала…

…Вот снова Кобра бросалась на чей-то отчаянный крик; снова Тиль смотрел на Фантика, не в силах поверить и простить; снова плакала в туалете Клуба Владислава; а Леся, растворяясь в темноте зала, смотрела, как мимо идет незнакомый светловолосый мальчик, рядом с которым села однажды в автобусе веселая экстравагантная девушка. И снова Князь стоял у стены в прихожей, когда два санитара уводили в машину его мать, впавшую в мертвое оцепенение, когда все происходящее остается глубоко внутри…

И между этими отрывками чужих жизней была карусель, как маленький остров, где они собирались, смеялись, плакали, спорили о жизни с детским еще максимализмом, в котором порой проскальзывали оттенки очень взрослой усталости. Их остров не выдержал, и они не смогли ничего сделать. Но оставалась память, и они должны были жить с болью первого настоящего крушения, каждый — до конца.

…Ничего этого Динка не знала, как не знала, что поняли Саша Башлачев, Янка Дягилева или Майк Науменко перед последним шагом, как не знала о многих других, которые сейчас затрагивали ее только оттенком. И, сумев уловить этот оттенок, она несла его сейчас притихшему стадиону, над которым уходило на закат солнце…

За счастьем — ни в радость,
Ни в горе, ни в вести,
Ни врозь и ни вместе,
И что-то осталось от прежних ночей -
Чья-то горькая песня
Про место под солнцем,
Где боль еще можно пройти,
Где можно суметь не упасть
На последнем пути,
Где боль и слова
Все равно отыскали тебя,
Когда ты ушел навсегда,
Не сумев устоять.

…И — оттенком, ощущением, памятью, болью…

…Когда это будет,
Все станет проще.
Захлебнутся ветром
Свинцовые зимы.
У каждого есть право
На место под солнцем,
А ты снова
Проходишь мимо…

Небо было уже бледным — последний этап, после которого медленно приходит ночь, зажигая фонари и прожектора, настольные лампы и огни свечей, принося с собой покой, оставляя все болезненное за последней чертой сознания. А может, и дальше…

——————————

31 января 1997 — 23 марта 1997.

1997 г. © Наталья Сергеева

<< Глава VI      ::      оглавление
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites