главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Глава I      ::      оглавление      ::      Глава III >>


МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

Глава II. Ненависть (Кобра).


Нараспашку — в ветер
Накануне лета
Наравне со смертью
Ожидать ответа,
Наугад поверить,
Обернуться ночью,
На себя примерить
Сумерки наощупь.
С ходу да с разгона
Билась, билась насмерть -
С маху, без разбора,
Да поднялина смех.
Все впотьмах искала,
Все сплеча рубила,
Все дотла сгорала,
Издали любила.
Яблоневым цветом
Вырваться из клети -
Накануне лета
Нараспашку — в ветер.
Элка Ольман«Босиком по росам».
 7 октября1996 г.

— А ты что об этом думаешь? — спросила вдруг у Альки эта вечно взъерошенная, как воробей, Динка, и Кобра мысленно рассмеялась: «Жди. Так он тебе все и рассказал». Потому что она-то получше Динки знала, что есть Алька. Хотя душу он ей не раскрывал, детей вместе они не крестили и на брудершафт пить не доводилось. Она просто помнит ту зиму, когда они возвращались из Клуба — там тогда еще играла «Весовая категория», неплохая, кстати, группа. Кобра тогда сдуру смешала водку с вермутом, вследствие чего идти не могла. Так вот, мало того, что Алька — это субтильное создание — тащил ее всю дорогу на себе, так он еще и хладнокровно окунал ее в сугроб, как говорится, не корысти ради, а протрезвления для. Кому потом ни рассказывала — никто не верил. Вот такие пирожки с котятами.

Сидеть на карусели вот так, болтая ни о чем с ребятами, было хорошо. В любом случае, это было лучше, чем возвращаться в общагу, где было шумно и грязно.

— Облака, белогривые лошадки, — пропела Владислава, вся приятно-джинсовая, узенькая, с собранными в «хвост» светлыми волосами. «Мелочь, — подумала о ней Кобра, — мелочь, а приятно».

Фантик из кожи вон лез, травил анекдоты и байки, веселил народ. И народ ничего, веселился. Хотя и посматривал на Фантика откровенно снисходительно. А что? Фантик красивый. Это признавала даже Кобра. И ничего плохого никто про этого Фантика не говорил и не думал до того майского случая, когда они были на карусели вдвоем — Фантик и Тиль. Тогда их там и нашли человек восемь здоровых парней из соседних с каруселью дворов. Эти парни были из числа тех. кто ходит в спортивных костюмах «Адидас», широких черных, чаще всего вельветовых штанах, черных же кожаных куртках и совершенно одинаковых кепках. Стриглись эти ребята всегда налысо и били всех, кто, по их мнению, живет «не по понятиям». Их «понятия» были просты и очень напоминали устои далекого социализма — быть, как все. То есть, как они. Длинные волосы и серьги у юношей, драные джинсы и фенечки карались довольно жестоко, если учитывать то, что ребята эти по одиночке ходили редко, а слова «пацифизм» не знали. Их называли «гопниками» или, сокращенно, «гопами». Это были люди, воспитанные культом физической силы, и, хотя половины из них копыто интеллекта не обезобразило, это не мешало им побеждать в дракахколичеством и качеством.

Тиль и Фантик были из разряда тех, кто жил не по понятиям.

О том, что же было в тот день, история умалчивает. Когда все собрались, Тиль сидел на земле, согнувшись и закрыв лицо руками. Ему вызвали «Скорую помощь» прямо к карусели. При этом Фантик остался цел и невредим, хотя били вроде бы обоих.

К счастью, Тиль не пострадал особо серьезно, а когда его спрашивали, как же все было и почему Фантик остался цел, только усмехался. Но Кобра была там одной из первых и хорошо помнит жалкие, испуганные глаза Фантика, когда он суетился вокруг Тиля. И если раньше Фантик был ей симпатичен своей заразительной веселостью, с того майского дня он перестал для нее существовать. Где-то внутри себя Кобра решительно вычеркнула этого человека из числа тех, кому она была готова помочь.

Жесткость, скорее даже жестокость, с которой Кобра относилась ко всему, что ее окружало, как ей казалось, помогали выжить.

— Я пару раз получила по морде в моей короткой жизни, — говорила она Лесе в тот вечер, когда в Клубе выступала группа «Последняя осень» и выпито было, наверно, больше, чем следовало. — Знаешь, это не очень приятно. Этакая девочка-дурочка. Наших бьют, ура! И вперед — бюстом на амбразуру. А потом лежишь себе с зарядом в бюсте, любуешься солнышком, а по тебе идут. Смотришь — а это наши идут. Свои. Родные и любимые. Нет уж… Хватит!

Леся смотрела жалостливо, как будто ей тоже было больно. Может, так оно и было, конечно. Разговаривали они на первом этаже, в широком вестибюле с раздевалкой, где можно было курить. Музыка и рев со второго этажа, из зала, доносились к ним отголосками.

— Ненависть, понимаешь? — нервно говорила Кобра, и сигарета в ее руке судорожно вздрагивала. — Только ненависть… Мне больше ничто не поможет. Я когда перестаю ненавидеть, я жить не хочу… Хоть в петлю лезь. Смысл теряется в этой жизни, понимаешь? А как вспомню, что надо ненавидеть…

— Кого? — тихо спросила Леся.

— Что?

— Кого ненавидеть?

— Не знаю… Да всех! Не все ли равно? Тех гопов, которые Тиля избили… Понимаешь, я не кого-то конкретно ненавижу, а так, в общем… Есть такие идиоты, которых любовь держит, так ведь они не кого-то любят, а всех и все.Они с этим по жизни топают. И у меня так же, только наоборот.

— Так нельзя, — тихо сказала Леся.

— А как тогда можно?! Как?!

Мне придется отползать…

Это была цитата из Янки Дягилевой, цитата, которой Кобра боялась. Когда были «Трамвайные рельсы» или »Я неуклонно стервенею» — можно было жить. Но когда начинали звучать на старых кассетах такие песни, как «Я оставляю еще полкоролевства», «Столетний дождь» или «Берегись»,  становилось страшно и больно. Это было то самое состояние, которое называлось «хоть в петлю лезь». Как было известно, сама Янка Дягилева еще в 1991 году нашла примерно такой же выход.

И, задыхаясь от ярости и ненависти ко всему этому злому, несправедливому миру, Кобра одевалась вызывающе, ходила летом по городу босиком, демонстративно игнорируя общепринятые нормы поведения и запрещающие таблички и наслаждаясь неприязненными взглядами. Конечно, ее били, но, как ни странно, не очень часто и сильно.Наверно, ей везло. На университет, где она училась, все это распространялось в меньшей мере, но не настолько, чтобы вскоре о ней не узнал их юридический факультет, все пять курсов.

Ненавидеть она научилась еще в детстве, когда они жили в деревне. Прогресс туда еще не докатился, и нравы отличались чрезмерной простотой. Василий Астрин сочетал в себе все классические национальные качества чисто русского характера, то есть умел выпить и по столу ударить. А его ненормальная дочь с не менее русским отчаянием пропадала в степях, где все было ее — от малейшего вздоха свободного неба до самого гибкого стебля…

Под руки в степь. В уши о вере.
ноги поклон. Стаи летят.
К сердцу платок. Камень на шее.
В горло глоток. Может, простят…
Ленту на грудь столько искали
Сжатые рты. Время вперед.
Крест под окном. Локти устали.
Знамя на штык. Козел в огород…[1]

Она помнила, как однажды ее мать согнулась от удара, упала на пол, а отец стоял над ней и усмехался. Затем поднял глаза на дочь и сказал:

— Чего уставилась… Кобра?

Потом он не называл ее никак иначе, и никто не называл. Когда она приехала в город, чтобы поступать в университет, это уже было ее вторым именем.

…А однажды с пьяным вскриком отец замахнулся на нее — и захлебнулся воздухом, увидев направленное на себя лезвие внушительного кухонного ножа.

— Ты… ты что? — вырвалось из его горла.

— Не подходи, — с ненавистью сказала она. — Только тронь меня или мать еще раз, сволочь.

— Леночка… да как же ты… отцу? — он всхлипнул.

— Не подходи, — повторила она. — Убью.

Тогда он поверил ей.

 

У «карусельщиков» знали, что перечить Кобре опасно. Особенно пьяной Кобре. Один раз Тиль сказал ей что-то злое, и Кобра, не долго думая, швырнула в него тяжелой пепельницей. Это было в тот вечер, когда они всей компанией зависали на флэту у Князя и там не было его сумасшедшего деда и полусумасшедшей матери. Тиль долгое время ходил с великолепным синяком под глазом и не разговаривал с Коброй, пока, месяц спустя, не увел у нее из-под носа бутылку портвейна. Важен был, видимо, сам процесс, потому что бутылку в знак примирения всё равно распивали вместе.

Карусель спасала. Там были свои люди, там было спокойно. И Кобра была счастлива, что нашла «карусельщиков» как раз в тот момент своей жизни, когда уже безумно устала отлаиваться от этого мира в одиночку, как та бешеная собака в песне у Янки Дягилевой, которая «скончалась безумно в бурю у реки, принимая пинки, кусая за руки». Она бы, наверно, что-то сделала с собой, может, утопилась бы, как Янка, если бы не увидела на улице маленькое объявление о рок-клубе, где через день должна была выступать какая-то местная группа. От нечего делать Кобра пошла туда и там познакомилась с Князем, который привел ее на карусель. Это было два года назад.

В Князе Кобра разочаровалась. Он оказался всего лишь «заклиненным» товарищем из числа тех, о которых медицина говорит: «Ну не повезло!..».

На карусели было всё. Несколько оттенков отношений, несколько веселых животных: Тиль, всегда готовый на ссору, Костя, всегда готовый выпить, Князь — для тех, кто хочет потрепаться о высоких материях, Фантик — для желающих посмеяться. И забавные разговорчики и смех Владиславы… А если душу  снова жгла тоска, на карусели была Леся — единственный человек, которому Кобра могла доверить не всё, но многое. В списке людей, к которым Кобра бросилась бы на помощь, Леся делила почетное место с Алькой, который ничего хорошего Кобре не сделал, но она уважала его за неагрессивность и спокойную улыбку…

Усталая, Кобра шла по улице к своему общежитию, глядя себе под ноги. Ее не интересовали вечер и небо. Она думала о жизни и стае ворон над каруселью. Что-то жутковато ей стало в тот момент… Наверно, из-за стойких ассоциаций ворон с кладбищем. Глупо. Страх — это глупо. Кобра презирала страх. И заглушала его, как могла: громким смехом, выпивкой, иногда травкой. Как это сказал сегодня Юрик?.. «Человек состоит из желаний и страха». Философ, блин. «Ах, как это грустно!» — манерно пропела Владислава. «А ты думала, что в сказку попала?».

 Кобра поднялась на свой четвертый этаж и пошла по коридору. Всюду шныряли личности в халатах и спортивных костюмах, пристраиваясь в очереди в душевую и в туалеты. Из-за дверей доносилась музыка — в основном попса, отечественная и зарубежная. Кобра поспешно укрылась в своей комнате и заперлась изнутри. Ей повезло — она жила одна, никого к ней не подселили. И это дало Кобре возможность сделать из стандартной общажной комнаты что-то более или менее подходящее ей. То есть мебель отсутствовала напрочь. Книги были сложены стопками вдоль стен, а в противоположном от окна углу располагалась посуда и электрическая плитка. Спала Кобра на брошенном на полу матрасе. Она расслаблялась в этой убогой с точки зрения нормального человека обстановке, успокаивалась, читая книги или слушая на старом кассетнике музыку. Единственное, что она получила от родителей, кроме плитки, — овальное зеркало, — висело на стене, и на нем рука Юрика вывела маркером надпись: «Где я видел эту рожу?». Каждое утро это зеркало отражало худое серое лицо, прямые волосы ржавого цвета, большие зеленые глаза…

Скинув ботинки и разрисованную маркером куртку, Кобра бросилась на матрас. И мгновенно уснула…

…Проснулась она оттого, что кто-то долбил в ее дверь. Слышался идиотский пьяный смех. Кобра взглянула на часы — было три часа ночи.

— Открывай, сучка! — раздалось из-за двери. — Все равно выломаю!

Не вставая с матраса, Кобра нащупала банку с дихлофосом. «Давай, — мелькнула мысль. — Выламывай». Она не знала, сколько их. Она знала только то, что первый, кто ворвется, получит порцию дихлофоса в глаза. А что будет дальше — неважно.

И в этот момент Кобра вдруг увидела себя, как в зеркале  — босую, в потрепанных джинсах и фланелевой клетчатой рубашке, с горящими злыми глазами и банкой дихлофоса в руке. И палец на головке распылителя, как на спусковом крючке. Во всей позе — напряжение, готовность к броску. Прямо как в фильмах про войну, где вот так же, только на танк с гранатой или на врагов, когда их больше… Только там понятно — война. А сейчас?

Шум был уже по всему коридору, ломали не только Кобрину дверь. А потом от нее вообще отстали (замок как раз уже начал поддаваться), потому что раздался сильный треск, радостные вопли, а вслед за этим — дикое, непереносимое, на самых высоких частотах:

— Ребята, не надо!!! Пожалуйста!!!

Кобра схватилась за голову, вся сжалась в комок, чтобы укрыться от этого вибрирующего крика, спрятаться, но это было невозможно, потому что крик тот звучал уже отовсюду — от стен, от книг, от самой Кобры — изнутри.

И тут она с ужасом вспомнила — Фантик! Внезапно утратилась разница между тем, как били тогда Тиля и тем, что происходило сейчас через комнату. Тогда Фантик, наверно, вот так же сжался от близости чужой боли и страха и ни словом, ни жестом не мог помочь, разве что получил бы еще побольше Тиля. Но все же снял бы с него часть боли… А может, и нет.

Размышлять можно было бесконечно, но не было времени. И было ясно одно — Фантик спасал себя. Как и она сейчас… И вспыхнувшая невыносимая ненависть к Фантику и к себе мгновенно вытеснила… не страх, нет. Страх остался. Но был сломан тот разумный предохранитель, что еще держал Кобру. Она вскочила и, распахнув дверь, бросилась прямо по коридору, туда, где у выломанных дверей стояли трое пьяных. Из комнаты доносилось жеребячье ржание и плач. С коротким вскриком Кобра подлетела к одному из этих представителей сильного пола и брызнула хорошую дозу дихлофоса ему в глаза. Тот из них, что был потрезвее, успел ударить ее по руке, выбив банку из как будто сведенных судорогой пальцев. Но этим он не спас своего друга, которому Кобра тут же нанесла удар коленом между ног. Друг согнулся пополам, разразившись потоком отменного мата. Кобру тут же схватили за руки, больно завернув их за плечи. Раздалось насмешливое:

— Смотрите-ка, однако, неформалка!

Плач в комнате усилился. Кобра дернулась изо всех сил, но это было бесполезно.

— Ну ладно, сука, — это пришел в себя получивший в уязвимое место. — Щас тебе станет весело…

Он ударил ее по щеке, сильно, с чувством. «Убьет!» — мелькнуло в голове Кобры.

— Нравится? — он взял ее сильной рукой за шею и ощутимо сжал.

— Оставь, — второй придержал его руку.  — Мы ее по-другому… используем. А то Толику там хорошо… А чего нам ждать… когда у нас тоже есть?

— Ага… Твоя комната где, радость моя?.. Или тебя прямо здесь?..

Он уже взял ее за ворот рубашки, готовясь разорвать ее, когда Кобра стала кричать и вырываться изо всех сил. Ей повезло — ее услышали охранники. Обычно они предпочитали держаться в стороне от событий, к тому же до четвертого этажа они доходили редко. Но их начальник был в хороших отношенияхс Коброй. Охранников было пятеро.

—В чем дело, ребята? — спросили они, появляясь с лестницы.

Из комнаты, откуда уже не было слышно криков, появилась сыто ухмыляющаяся личность. Друзья личности уже отпустили Кобру, и она, с помертвевшим от ненависти лицом, подошла к этому человеку и ударила его по щеке. Потом еще. И еще. Слез не было. Была только ненависть.

— Не надо, Лена, — один из охранников, Сергей, взял ее за плечи. — Мы с ним сами разберемся. Вы, ребятки, идите на хрен, а этого мы заберем для разговора.

Они ушли сразу, без возражений, а их покинутого на произвол судьбы товарища, жалкого от осознания своего ближайшего будущего, уже увели ребята Сергея.

— Ты как, Лен? — спросили у нее перед уходом. Она кивнула. На ладони осталось противное ощущение чужой потной кожи.

Когда коридор опустел, Кобра, пошатываясь, вошла в чужую комнату, где на кровати тихо плакала в подушку девочка в изорванном халатике. Кобра села рядом и взяла ее за плечи, и они вздрогнули под ее руками и замерли.

— Не надо… — шепнула Кобра. — Не надо…

Услышав женский голос, девочка перестала сжиматься в комок; она испуганно дернулась, и в Кобру впились огромные, наполненные ужасом синие глазища. Кобра решительно поднялась, открыла шкаф и вынула оттуда полотенце и новый халат, потом подняла девочку за локоть с кровати и повела в душ. Девочка повиновалась абсолютно безжизненно, хотя в душ пошла все же одна. После Кобра отвела ее в комнату, где, полностью  сменив постельное белье, усадила на кровать, закутала в одеяло и стала кипятить чайник. И когда Кобра доставала из шкафа чашку, за ее спиной раздался негромкий бесцветный голос:

— Как тебя зовут?

Кобра обернулась. С кровати на нее оценивающе смотрели холодные синие глаза.

— Лена, — ответила Кобра. — Или Кобра, как удобнее. Как ты?

— Нормально, — гладкое мертвое личико исказила тень усмешки. — Я же не была девочкой… А закричала от страха… неожиданно все было…

Что-то в ее словах больно кольнуло Кобру.

— Все так просто? — спросила она.

— Наверно, — был ровный ответ. — Ведь в жизни все нужно испытать.

И Кобра почувствовала, что вот здесь у нее опускаются руки.

— Не все, — ответила она уверенно, и наткнулась на взгляд этих невероятных глаз, как на неожиданный холод.

— Как тебя зовут? — спросила Кобра.

— Марина, — тонкая рука с серебряным колечком на пальце поправила светлые длинные волосы, упавшие на лицо.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— У тебя есть кто-нибудь? Друзья там… Надо бы у них пожить, пока не починят замок…

— Никого у меня нет, — так же ровно ответила она. — И не надо.

Кобра отошла к окну и посмотрела в темную мусорную ночь.

… Вечный огонь. Лампы дневные.
Темный пролет. Шире глаза.
Крепкий настой. Плачьте, родные.
В угол свеча. Стол. Образа.
Под руки в степь. Стаи летят.
Может, простят…[2]

— Есть вещи, которые нельзя испытывать, ни за что нельзя. Надо бежать от них к чертовой матери.

— Да, конечно. Убийство, предательство… Все так говорят.

— А ты как считаешь?

— А я вообще никак не считаю. Просто хочу, чтобы мне было легче жить.

— И что для этого надо?

— Надо испытать всё. И ни к кому не привязываться.

— А так реально?

— А ты веришь в любовь?

Любовь?.. Кобра усмехнулась. Та волшебная и неземная любовь, о которой писали в книжках, не коснулась ее, прошла мимо. Вместо нее были «на матрасе позапрошлые руки». Спала онане с одним и не с двумя, и с Юриком этим, и с Костей, и со многими другими, но только спала. Было что-то похожее в Князе, но так отдаленно… И очень быстро прошло. Но постоянно что-то мелькало, что-то напоминало о том, что любовь-то есть. Ведь все же задела Кобру та июльская история, когда Владислава тихо плакала в клубном туалете, а Алька уходил в темноту и сырость. Слишком быстро уходил…

…Ожидало поле ягоды,
 Ожидало море погоды… [3]

* * * * *

— Уленшпигель, я тебя стукну! 

— А кому сейчас легко? В Израиле дети, например, такие маленькие — а уже евреи.

— Да… А жить-то надо.

— Правильно. А не с кем.

— Да ну?

Серые листья покрывали ковром знакомую детскую площадку, небо было на редкость ясным…

;— Слушайте, а где Динка?

— Уехала.

— И не попрощалась даже?

— Нет, как видишь. Торопилась.

— Слушай, Кобра, что за ангелоподобное создание я видел с тобой вчера?

— Где видел?

— На улице, вестимо.

— Это, наверно, Марина. Соседка по общаге.

— Ничего Марина. Гений чистой красоты.

— Такие еще бывают?

Карусель, карусель, карусель…

Как хорошо, что можно было прийти сюда… Когда терялась нить ненависти, терялась нить жизни, и главное было — не остаться наедине с собой.

…По глазам колючей пылью белый свет,
По ушам фальшивой трелью белый стих,
По полям дырявой шалью белый снег,
По утрам усталой молью белый сон…[4]

Вечернее солнце бросало яркий свет на листья, как бы выплачивая дань за отсутствие тепла, и, принимая эту дань, Кобра жила, впитывая этот свет каждой клеточкой своего тела. И странное чувство иногда сковывало сердце невыносимой тоской — как будто ушел тот единственный человек, которого никогда не было. И в такие минуты ей хотелось по-бабьи заплакать, как плакала в туалете Владислава. И вспоминалось по ассоциации Янкино: «От великой любви только морды в крови».

Хорошо, что на свете была карусель, были все эти люди…

А какое было лето! Как они жили!.. Собирались рано, около полудня, и ехали на ближайшее озеро, где, как говорится, отрывались на все сто. Может, слишком бурно для искренней радости, но каждый защищается, как умеет. Только Леся не купалась, не пила со всеми, просто сидела на берегу и улыбалась. Она наблюдала. Наверное, иначе Леся не могла.

— Мы и живем-то из страха, — говорил Юрик. — Смерти боимся.

— Не лишено логики, — ответил ему Князь. — Тогда это просто врожденная болезнь, она не лечится.

— Ага, медицине такие случаи известны, — вставил Тиль. — И вот что медицина говорит в таких случаях: «Ну не повезло!».

— Разучиться бояться на самом деле невозможно, — сказала Кобра. — Можно научиться идти, когда боишься.

— Это за что «Героев» получают? — дурашливо распахнув глаза, спросил Фантик.

— Тебе не грозит, — жестко усмехнулась Кобра.

— Всё. Жизнь не состоялась, — мгновенно отреагировал Фантик и уронил голову на грудь Владиславы. Только глаза у него стали испуганно-жалкими, как тогда, когда увозили на «Скорой» Тиля.

— Ребята, Костик гитару принес!

 Не было на карусели лучшего времени, чем когда приносили гитару… И Кобра пожалела, что уехала Динка: непонятное существо было, но пело хорошо.

 Пели всё, что знали. Неплохо играл Тиль, и голос у него был высокий, порой пронзительный, но чистый. Пел он в основном пародии местного производства на известные шедевры рок-искусства; или про Стеньку Разина — эту обычно подхватывал хор:

Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны,
Выплывают расписные
Стеньки Разина челны.
На переднем Стенька Разин,
Стенька Разин на втором,
И на третьем Стенька Разин,
На четвертом тоже он…

 Количество челнов с Разиным зависело от терпения певцов и порой доходило до абсурда. А заканчивалось всё весьма оптимистично:

…На двадцатом Стенька Разин,
С ним сто сорок три княжны,
Он их за борт всех бросает —
Они на фиг не нужны.

 Но иногда что-то вдруг переключалось в Тиле, и он начинал петь Башлачева или Майка Науменко, с отчаянием, пугавшим Кобру, которая знала, что в отчаянии Тиль способен на всё.

 На этот раз гитару взяла Владислава, для чего ей пришлось встать с колен Фантика, и Кобра не заметила в ее узких зеленых глазах ни капли сожаления. И Кобра вспомнила вдруг, что не было в этих глазах сожаления ни разу в подобной ситуации. Только в июле, но тогда это было не сожаление, а такая боль, о которой Кобра до этого только слышала. Так обычно выглядят люди, которым не хватает воздуха… Естественно, пела Владислава Янку:

Я неуклонно стервенею
С каждым смехом, с каждой ночью,
С каждым выпитым стаканом.
Я заколачиваю дверь
И отпускаю злых голодных псов
С цепей на волю.
Некуда деваться:
Нам остались только сбитые коленки…

 Она неплохо пела и, возвращаясь домой по темной улице, Кобра уносила внутри себя эти словакак единственное объяснение тому, что с ней происходит сейчас. Улица била в лицо холодным ветром, но страха не было. На этот раз не было. Асфальтовое совершенство построения мира замыкалось в себе, и Кобра шла мимо, вне всего этого. Сожаления не было. Мысли путались, хотя она сегодня не пила.

…Я неуклонно стервенею…

* * *

Первым признаком конца было то, что на карусель внезапно перестала приходить Леся. Это заметили, но промолчали. В один из пасмурных серых дней Кобра подошла к Косте и спросила у него:

— Где Леся?

— Я не знаю! — болезненно скривившись, ответил Костя. — Отстаньте вы, Христа ради, ничего яне знаю…

А вечером в дверь постучали и, открыв, Кобра увидела Марину.

— Привет, — сказала Марина. — Сигаретки не будет?

— Будет.

— А тоска не гложет?

— К чему это?

— Да вот… — Марина подняла руку с бутылкой «Бренди».

— Дельная мысль. Проходи.

Марина прошла и села в угол, скрестив ноги по-турецки. Симпатичная такая девочка, в белой футболочке и узких брючках, с распущенными светлыми волосами и синими холодными, как небо зимой, глазами. На вид лет пятнадцать…

Кобра достала стаканы.

— Что-то нехорошо мне, — призналась она после первого. — Чего-то я предчувствую…

— Ты пей, а не предчувствуй, — усмехнулась Марина.

— Я пью…

— Конец света — это неактуально. К нему привыкли.

— То есть он уже был?

— Он есть. Продолжается. Только он сильно затянулся, и человечество адаптировалось. Приспособленческое племя.

— Веселая перспектива.

— А кому сейчас легко? И чего еще можно бояться?

— Я не знаю… Просто мне кажется, что скоро что-то будет…

 Марина жестко усмехнулась. Клубы синего сигаретного дыма плавали под потолком, сплетая странные витиеватые кольца. И Кобре, которая смотрела на них неотрывно, было почему-то очень грустно.

…Я неуклонно стервенею…

* * *

В Клубе в тот вечер выступала группа «Ворота в Лету», и в небольшом зале было не протолкнуться от множества ребят в джинсах, банданах, длинных юбках, фенечках, значках, булавках. Здесь было всё: и расписанные маркером куртки, и бахрома, и ирокезы, серьги и длинные волосы у парней. В баре было дымно, там пили, курили, вели разговоры, смеялись — там было немного потише, чем в зале, где неслась со сцены музыка и сверкала разноцветными огнями примитивная светоустановка, а у самой сцены бесились в экстазе и прыгали самые молодые и неистовые.

Дальше танцевали — уже поспокойнее — те, кто был постарше или дольше побыл на тусовке, отчего появлялась этакая своеобразная солидность. А совсем «старая гвардия», та, чьи образы уже давно стали легендарными, стояла у стен, презрительная и величественная, снисходительно смотрящая на бешеное веселье новичков (или «пионеров») у сцены. Музыка мало кого интересовала, здесь было отличное место встречи со старыми друзьями, где можно было выпить или даже покурить травки в укромном уголке. Если при этом со сцены играло что-то хорошее — было приятно, если нет — все равно ритм. Хочешь — дергайся у сцены, не вслушиваясь в слова, хочешь — пей в баре, если есть деньги или добрая душа, готовая поделиться.

Кобра любила «Ворота в Лету» и с удовольствием окунулась в бурное веселье у сцены, из которого выбралась потрепанная и счастливая. В Клубе можно было кричать и прыгать, бросаться на шею малознакомым ребятам, целоваться или плакать навзрыд. Ни о чем не думать. Здесь все были свои. И Кобре хотелось закричать на весь свет: «Хорошо, что есть на свете карусель!».

А недалеко от сцены стоял Алька и смотрел на музыкантов спокойно, едва заметно отстукивая ритм ногой. Стоял он ближе всех к веселящимся «пионерам», которые могли запросто сбить с ног, и как будто не видел этого. Кобра давно заметила за Алькой способность избегать толчков в самой страшной толпе.

Со всеми вместе прыгал у сцены Юрик. Заглянув в бар, Кобра увидела там Тиля, на коленях у которого сидела Владислава. Эта девушка всегда сидела на мужских коленях, как королева на троне. За соседним столиком, окруженный стайкой наивных девочек, рассказывал байки Фантик.

Где-то в зале, в числе тех, кто стоит у стены и смотрит презрительно, был Князь. И еще много знакомых и незнакомых, но все равно близких и родных, пили в баре, дергались у сцены, курили у гардероба на первом этаже…

Тревога пришла резким толчком. Стало зябко. «Сегодня», — поняла Кобра, почувствовав жуткую, пустую близость происходящего, и от этой близости веяло холодом, как от распахнутой двери.

Кобра побежала в гардероб, сунула номерок меланхоличной девушке за перегородкой, схватила свою куртку и, вылетев из Дворца Культуры, где помещался Клуб, побежалапо уже темнеющей улице в сторону карусели, чувствуя страх всем телом, как чувствуют прикосновение липкой паутины…

Она опаздывала, безнадежно опаздывала, и воздух упруго бил в грудь тугим препятствием к чему-то уже совершившемуся…

…Под руки в степь.
Стаи летят.
Может, простят…

——————————

[1] Текст Янки Дягилевой

[2] текст Янки Дягилевой

[3] см. предыдущую сноску

[4] текст Янки Дягилевой

——————————

1997 г. © Наталья Сергеева

<< Глава I      ::      оглавление      ::      Глава III >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites