главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Глава III      ::      оглавление      ::      Глава V >>


МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

Глава IV. Неприкосновение (Леся).


В далекой стране туманной
На окраине синих гор
В кузнице закопченной
Вечный горит костер.
Грязный кузнец, но веселый
В ней раздувает мехи —
На наковальне железной
Сковывает волоски.
С волосом волос скует
И улыбнется счастливо.
Две жизни, скользя, совьются,
Свадьбу сыграют в мире.
Волос моей судьбы
С твоим никогда не сольется.
Пусть уж лежит один —
Что нам еще остается?
Динь-дон, динь-дон,
Молот бьет без подсказки.
Динь-дон, динь-дон,
Старая, грустная сказка…
Евгений Сергеев (Лэнди)
1995 г.

— А ты что об этом думаешь? — спросила у Альки эта симпатичная девочка, кажется, Динка, и Леся вздохнула про себя. Да, Алька великолепно вызывал желание задавать ему подобные вопросы. И никогда не отвечал прямо. Не ответил и сейчас. Алька…

Это было смешно и грустно. Это было слишком похоже на насмешку. И так странно и неуютно кружили над каруселью вороны…

Когда Леся шла домой, ветер усилился.

Квартира встретила ее тишиной и темнотой. Леся включила свет.

Ее родители с мая и вплоть до октября жили на даче, и на все лето в Лесином распоряжении была пустая квартира и небольшая сумма денег, время от времени привозимая с дачи. Деньги кончались быстро, и Леся помнила время, когда она и жившие у нее две подружки-неформалки ели вареные макароны с бульонными кубиками для придания еде мясного привкуса, а вместо чая заваривали рябиновые ветки. Спать они ложились под утро, а ночью пели на кухне песни под гитару. Это было веселое время.

Родители не знали, чем занимается Леся летом. Они вообще мало что знали о ней, и каждый раз Леся проживала за лето маленькую жизнь. Может, родители и замечали в ней какие-то перемены — она не знала этого. Она мало что знала о них. Сняв ботинки и бросив рюкзачок в угол, Леся прошла на кухню и поставила чайник. В маленькой «хрущевке» с проходными комнатами лежал мягкий свет, потому что окна Леся всегда задергивала шторами, отгораживаясь таким образом от внешнего мира.

Внешний мир шумел за окном, и не было ничего, кроме тоски и усталости во всем теле.

Леся налила чай в стакан и легла на диван, сменив свет люстры на светильник. Казалось, думать о превратностях судьбы и смотреть в потолок — это единственное, что оставалось ей в тот сентябрьский вечер.

…Ее история была банальна во всех отношениях, и теперь, вспоминая свое прошлое, она могла только усмехаться или плакать, и то и другое — горько.

Сколько было иллюзий! Безумное множество иллюзий. Сказки, сказки, сказки… И в шестнадцать лет — стандартная для определенного типа людей уверенность, что это не ее мир, что смерть — всего лишь продолжение пути; и, конечно, вера в неземную любовь — куда же без нее…

Она придумывала себе эту любовь, придумывала боль и преодолевала придуманные препятствия, ненавидя однообразность и скуку своей жизни. И все это — до первой в жизни настоящей беды. После этого она как будто пришла в себя, наверно, впервые реально восприняв окружающую ее действительность…

Когда ей было восемнадцать, она выскочила замуж. Именно выскочила, а не вышла, если учесть скорость происшедшего. Ему было двадцать. Он был очарователен, ласков, раним. Это был Костя.

Она любила его не без доли жалости к нему, такому неприкаянному, рядом с которым можно было чувствовать себя сильной и нужной. Тогда она уже слышала о карусели, но слабо, это были еще легенды о другой жизни. С Костей она познакомилась в другой компании, которая составляла для нее тогда целый мир. И не верилось, что может быть плохо.

Она была полна надежд и решимости, ее не останавливало то, что муж нигде не работал и не учился. Она должна была ему помочь, вынести все. Ради любимого!

Слова, слова, слова… Безумно много слов… А потом они закончились, как будто перекрыли воздух. Ничего не осталось.

Была быстрая, тихая свадьба с почти полным отсутствием гостей, и воспоминания о самой церемонии вызывали у Леси дрожь отвращения, потому что она очень не любила прямых и настойчивых взглядов, целенаправленного внимания к себе. И было еще странное мучительное чувство неловкости, как будто происходящее было обманом, спектаклем.

Пить Костя начал задолго до их свадьбы, и тепло и уют нового дома должны были стать стимулом для начала новой жизни. Так он сам говорил и, наверно, сам в это верил.

Новая жизнь получилась совсем не такой, как хотелось бы им обоим. Он не смог перемениться сразу; она, видя, что ничего не меняется, плакала в ванной, пытаясь изо всех сил забыть и простить, но с каждым новым разом это становилось все труднее. Он видел, что она отдаляется, мучился от нехватки ее внимания и ласки и снова пил. Круг замкнулся. А друзья, недолюбливавшие юного мужа, приходили все реже и реже…

Леся испугалась, когда поняла, что постепенно превращается в издерганное существо, ждущее по вечерам пьяного супруга и устраивающее ему по возвращении интеллигентные серьезные разговоры. Она ненавидела бытовые скандалы. И меньше всего в жизни хотела втягиваться в них.

А однажды, в феврале, мать Леси, взволнованная известными симптомами, повела ее в женскую консультацию, и все самые худшие опасения подтвердились — Леся была беременна.

…После она пыталась доказать себе самой, что была права, что незачем было производить на свет еще одного ненужного человека, что при таком отце, как Костя, и такой повзрослевшей поневоле матери, как она, в наше сложное и морально и финансово время из этого ребенка не выросло бы ничего хорошего… Но ей самой это казалось оправданиями для поступка, которому оправдания нет. В ее любимых книгах не учили относиться к этой проблеме по-бытовому. И потому она долго и сильно оплакивала три недели жившее в ней нелюбимое существо от нелюбимого человека, оплакивала его, как реально существовавшее.

Естественно, после этого они разошлись с мужем. В процессе страдания Леся перестала быть спокойной и доброй, и, медленно, но верно, ее оставили все еще не сбежавшие от сложностей друзья. А в ее голове не могла уложиться ситуация, когда она сама собирала вещи человека, которого когда-то так сильно и всепоглощающе любила… Теперь от этой любви не осталось ничего, кроме чувства неловкости.

Она боялась этого с самого начала. Ей, воспитанной на романах и фильмах, снятых по этим романам, быть брошенной было гораздо менее страшно, чем быть разлюбившей. У нее уже было подобное потрясение, когда она поняла, что думает более чем спокойно, даже с пренебрежением, о человеке, который стал ее первым мужчиной. Это было давно, очень давно, но повторение ситуации было воспринято ею, как закономерность, и стало причиной очередного комплекса. Леся решила, что неспособна любить по-настоящему. И уже не верила, что кто-то полюбит ее — после своего замужества она чувствовала себя невероятно грязной, использованной, и ей казалось, что это видят и знают все.

О, литература! Развести бы на главной площади родного города костерок из всего разумного, доброго, вечного… Жалко, конечно: ведь старались люди, писали. Чтобы нам, дуракам, жизнь лучше и светлее казалась. А что ты тут поделаешь, если добрая мама с малолетства сует дитю книжицу, или сама читает, ежели дите неграмотное. А что она читает? Не «Войну и мир», конечно. Сказки. Ладно, если про животных. А то ведь про Василису, как ее Иванушка от Кащея спасает, даром, что дурак. Дело в том, что изначально романтично настроенному дитю (такие еще встречаются) читать подобную литературу просто вредно. Потому что следующим эшелоном пойдет Стивенсон с его «Черной стрелой» («…Разве я была бы здесь, Дик, если бы не любила тебя?»), «Айвенго», Шекспир, ну и, под завязочку, «Война и мир». Куда же без «Войны и мира»? И везде — любовь. До гроба. Жюль Верн в этой цветочной атмосфере выглядит лучом света в темном и глубоком царстве, потому что о любви почти не писал. Да ведь не будут романтичные дети читать этого Жюля. И, кстати, о луче света… Эта же «Гроза» из школьной программы — тоже забавное произведение. Он оказался трусом, а она в результате этого бросается с обрыва. Летальный исход, как и положено. Весело, товарищи.

Да нет, литература — это неплохо даже. Только если бы жизнь шла согласно этой литературе! А то в книгах — Александр Грин, а в жизни — сплошной Брэдбери. Обидно. Оттого и трагедии. Издалека-то все красивые и добрые, не жизнь — ромашка. А поближе…

…В первый раз она увидела его в марте, на одном из концертов в Клубе. Клуб она посещала и раньше, там и слышала о карусели. А так как знакомых у нее почти не было, она ходила в Клуб ради музыки.

Неизвестно, почему она не видела его раньше. Может, он еще не ходил тогда в Клуб, а может, она вообще мало кого замечала, думая о своем. Да и не нужен ей был никто, кроме Кости… И вот в один мартовский день, когда выступала группа «Ворота в Лету», она стояла у стены и смотрела на народ, прыгающий в зале, и прозвучали затишьем в дикой музыке слова со сцены:

…Когда это будет,
Все станет проще,
Захлебнутся ветром
Свинцовые зимы.
У каждого есть право
На место под солнцем…
А ты снова
Проходишь мимо…

И в тот самый момент он прошел мимо нее, двигаясь очень плавно, как будто осторожно, и она проводила его удивленным взглядом, потому что он был слишком похож на того, кого она не надеялась уже встретить. Что-то было, что-то очень мимолетное, почти неуловимое. Не красота в ее классическом понимании, нет, а другое… Красота жеста. Красота ощущения. С этим ощущением она жила потом еще некоторое время, почти забыв о его причине, хотя так сильно врезался в память этот эпизод — как он шел мимо через полутемный зал.

Потом, в тот же вечер, она увидела его еще раз — в раздевалке, где он стоял у стены, в стороне от дикой суматохи у перегородки гардероба, когда все присутствующие хотели вручить свои номерки гардеробщице одновременно, а гардеробщица — меланхоличная, потусторонняя какая-то девушка — неторопливо плавала во вверенных ей владениях, не обращая внимания на реально угрожающую ей опасность.

— Алька! — крикнули ему из самого эпицентра битвы за одежду. — У тебя куртка какого цвета?

— Серого! — откликнулся он, чуть улыбнувшись, и она автоматически зафиксировала его имя — Алька.

Вот и все. Она разошлась с мужем немногим меньше месяца до этого, сразу после аборта, и пока не чувствовала неудобств, наслаждаясь новым ощущением свободы и одиночества, но вскоре это одиночество стало непереносимо. Она не могла вернуться и не вернулась, но все равно разрыв с человеком, к которому она уже привыкла, который понимал ее без слов и стал частью ее жизни, воспринимался как потеря части себя.

А потом ее замотала сырая, безжалостная весна, когда за разочарованием следовало одиночество, а за одиночеством — разочарование, когда не было ни сил, ни мыслей, ни возможностей. И никого, кто мог или хотел бы помочь. Прежние устои, пусть даже излишне романтические, но довольно прочно державшие раньше ее жизнь, рухнули при столкновении с реальностью, а новые еще не пришли им на смену. Нет, не так она представляла себе и семейную жизнь, и первую беременность… Розовый дымок улетучился, радостная картинка будущего истлела. Осталась пустота.

Это было одиночество, самое страшное одиночество, когда самые близкие люди говорили ей: «Прости, но у меня нет времени. Может, в другой раз…». Приходилось как-то выпутываться одной, и это оказалось неожиданно сложно. И было время, когда Леся просто опустила руки и стала, что называется, «плыть по течению», чего никогда не уважала в других, а уж тем более в себе. И все дела пошли наперекосяк, особенно в университете, где она училась на втором курсе филологического факультета. Ее едва не отчислили, помогло лишь заступничество некоторых преподавателей.

И тогда появилась карусель.

В том же марте, после очередного концерта в Клубе большая, человек в пятнадцать, компания неформалов пошла на карусель, предварительно купив вскладчину бутылку портвейна. Там были и «карусельщики», и ребята из других компаний. Леся пошла с ними. Там же она второй раз увидела Альку. Честно говоря, пошла отчасти из-за него.

На карусели в тот вечер было весело. Там пили и смеялись. Потом принесли гитару и стали петь.

А на следующий вечер Леся проходила мимо детской площадки и увидела ребят, сидевших на карусели, и среди них был Костя. И тогда Леся подошла и заговорила с ним. Боковым зрением она увидела Альку.

После этого она стала приходить каждый вечер. Сначала из всех «карусельщиков» ее интересовал только Алька, ей нравилось смотреть на него, просто смотреть; потом она обратила внимание на других ребят. Чего стоила та же Кобра! Или Тиль…

Тиль…

Что это было? Что? Они вроде бы нормально общались, и Леся чувствовала, что они взаимно симпатичны друг другу, но теперь у Леси появилось странное чувство, будто она предала этого человека.

Или тогда, в июле, он не был так пьян?.. Хороши же они были с Алькой, когда устроили серьезный разговор при постороннем человеке! Правда, человек этот лежал на лавочке лицом вниз и не двигался. Кобра сказала, что он пьян и неопасен. Хотя… что там был за разговор? Ничего не было сказано. Практически ничего.

Леся никогда ни во что не вмешивалась, предпочитая наблюдать со стороны. Но тогда в июле, не смогла удержаться…

С самого начала Алька пробуждал в ней странные чувства: ей хотелось видеть его, слышать его, знать о нем все, и она приняла бы это за обычную влюбленность, если бы у нее вызывал хоть каплю ревности тот факт, что вокруг Альки вдруг начала активно увиваться красивая и плавная Владислава.

Леся была даже рада за эту девушку, которая тоже нравилась ей своей легкостью. Тем более что они прекрасно смотрелись вместе. Владислава была худенькой, вечно затянутой в узкие джинсы, подвижной, рассыпающей медные колокольчики смеха. Узкие зеленые глаза, светлые волосы. Курточки, хвостики.

Красивая была пара. Оба невысокие, светленькие, симпатичные.

Да, Владислава порой создавала впечатление девушки совершенно определенного поведения, но Леся не знала, так ли это на самом деле или ей просто все равно, где сидеть — на карусели или на коленях Фантика. Разве что на коленях удобнее. Но в ее глазах при этом не менялось ничего.

Леся слышала, как, еще в мае, она сказала своей подруге Ирме, кивнув на Альку:

— Что это за чудо? Он свободен?

— Он неприступен, — манерно вздохнула Ирма. — Не суйся — разобьешься.

— Кто? Я? — искренне удивилась Владислава. Ее зеленые глаза загорелись азартом. И началась известная игра: «Не одолжите ли курточку, мне холодно?», и так далее, и все прекрасно. Алька удивленно улыбался и не сопротивлялся ее неожиданным объятиям и шуткам. Леся видела, что эта игра ему интересна и даже нравится. Она продолжалась до июля… Леся не знала, как пришли они к тому роковому разговору, она только видела, как в Клубе они вместе сидели в баре, потом стояли около сцены. А после Леся спустилась к раздевалке, чтобы найти Кобру, и увидела Владиславу и Альку стоящими в самом темном углу, под лестницей. Вряд ли их беседа была приятной — Владислава что-то быстро нервно говорила, Алькино же лицо было отсутствующе, он смотрел в сторону. Леся не сводила с них глаз, наверно, целую минуту, и ничего в них не изменилось. Только что-то сказал (или, скорее, ответил) Алька.

Леся ушла в зал и остановилась у стены, глядя слепыми глазами на сцену. Она действительно ничего не видела, кроме них, как они стоят внизу, в темноте. Было пусто. Потом толкнула коротко тревога, и она снова спустилась вниз. В углу под лестницей никого не было.

Владиславу Леся нашла в туалете. Та стояла у раковины, опершись на нее обеими руками и опустив голову. Леся осторожно тронула ее за плечо.

— Все в порядке… — едва слышно отозвалась Владислава. — Все в полном порядке…

И Леся поняла, что она плачет.

А потом был разговор и слова: «Леся, я спросила у него, зачем все это… наши отношения… Он ничего не ответил… Леся, я сказала ему, что ненавижу его… Что же теперь делать?».

Что она слышала тогда, кроме одного импульса, погасившего все остальные чувства? Ему больно. Ему плохо. Ему нужна помощь. Глупо. Куда сорвалась? Зачем? Стало больно за Владиславу? Или появился шанс подойти поближе к человеку, которого считала сказкой? Забыла, что сама же выбрала когда-то неприкосновение, решив, что для сказки лучше остаться сказкой навсегда…

Она встретила его на карусели через несколько дней, подошла, сказала негромко:

— Извини, мне надо с тобой серьезно поговорить.

— Пожалуйста, — он встал со скамейки, на которой сидел.

— Деньги, деньги… — нервно говорил Костя, — только и слышно, что про деньги. Все свели к деньгам. Идеальное общество хотят создать, капиталисты хреновы.

— А я за старые порядки, — вздохнула Кобра, — за старые добрые советские магазины… Их теперь в супермаркеты переделывают, видели? Обидно так.

— Время такое, — отозвался Князь. — Обесценивание. Вместо старых идеалов нашли новый — деньги.

— Старый бог лучше новых двух, — засмеялся Юрик.

— На самом деле говорят, что рок-н-ролл мертв.

— Опомнился! Это еще Б. Г. сказал черт знает сколько лет назад.

— Так это что, он столько времени умирал?

— Да, тяжелый случай.

— Но теперь это действительно серьезно. Заметьте, новых деятелей не появляется. Так, мелочь всякая. Ни вторых Гребенщиковых, ни Науменко…

— Есть один способ, кстати, чтобы воскресить этот самый рок-н-ролл.

— И какой? Что надо сделать?

— Надо попытаться его убить. То есть снова загнать в подполье, откуда он, собственно, и вышел. Ведь он же был изначально культурой протеста, и загубили его тем, что разрешили. Еще и премии стали вручать.

— А если его запретить, то он выживет из вредности?

— Наверно, так. В процессе весьма жесткого отбора отсеется всякая мелочь и останутся самые сильные, самые… достойные, что ли…

— Ну, сказал!

— А что?

— Слова больно умные.

— Как было сказано еще у Крапивина, для… некоторых людей любые слова умные.

— Ах, Крапивин! Мы же все на нем воспитаны, хотя и отрицаем.

— Да ну, я вот не отрицаю. Крапивин — это не самый плохой индеец, как говорится. Многое, конечно, сделано по стандартам, но есть и неплохие объяснения.

— Объяснения чего?

— Жизни, надо полагать.

— А если не полагать?

— Это вряд ли. Человек предполагает, а господь, соответственно…

— И никто не хочет говорить первым, — сказал Алька, когда пауза затянулась.

Леся молчала, потому что хотела, чтобы первым был именно он. Неважно, что скажет. Главное, что первым.

— Я могу говорить много и больно, — сказала она.

— Я тоже, — ответил он, — но не хочу.

— Я насчет Владиславы… — заговорила снова Леся. — Извини, я оказалась в курсе ваших дел. То, что она тебе сказала — это неправда. Сам понимаешь, ее состояние… Тебе надо было ей ответить, даже если бы пришлось послать ее подальше. Ей легче было бы даже от этого.

— Нет слова «надо», — ответил Алька. — Есть «хочется» и «приходится».

Он смотрел на Лесю прищурившись, очень пристально.

— Ты чего-то боишься? — спросила она.

— Нет, — ответил он и добавил. — Только себя.

— Ты знаешь, как относишься к ней?

— Знаю.

— Что мешает сказать ей это сейчас?

— Нужно что-то делать. И думать. А не хочется.

Они стояли в стороне от карусели, и до них едва долетал разговор. На лавочке рядом лежал пьяный (или не пьяный?) Тиль. Было уже поздно, сгущались сумерки. На площади за каруселью резко зажглись фонари.

— Ненавижу электрический свет, — сказал вдруг Алька жестко. — Днем солнышко так мило светит… А если лампочки горят, это означает, что уже утро, надо вставать и куда-то идти, или вечер и надо что-то делать… — он помолчал и добавил с усмешкой:- Я начинаю много философствовать. Это не к добру.

Вечер выдался холодный. Подул ветер, и Леся поежилась.

— Тебе не холодно? — спросил Алька.

— Мне всегда холодно, — ответила она.

— Возьми, — он скинул с плеч ветровку.

— Не надо…

— Возьми.

Одновременно, не сговариваясь, они пошли к карусели. Владиславы не было. После разговора с Алькой она ненадолго исчезла с карусели, но вскоре появилась снова, такая же веселая и звонкая, как раньше. Только иногда она обращала на Альку свои зеленые узкие глаза, и в них была такая боль, что видевшая это Леся сжималась внутренне от бессилия что-либо сделать, хоть как-то помочь. Ее роль в их истории была сыграна…

Вот и все. Дальше они общались с Алькой так же, как и до их короткого разговора: здоровались и прощались. И все. И ничего больше. А что еще?

— Леся! — Костя схватил ее за руку. — Леся, нам надо поговорить! Леся, скажи мне, что случилось?

— Ничего.

— Леся, я тебе не верю!

Правильно. Не верь. Никому не верь. Врут. Если она вот так врет, почему бы другим не врать? И потом… Кто теперь верит фразам «у меня ничего не случилось»?

— Леся!!!

* * * * *

— Да-а… — школьная подруга (золото, одежда, косметика — все, как в рекламе) оглядела Лесю удивленно. — И куда же подевалась наша скромная отличница?

— А сейчас не скромная? — спросила Леся, улыбнувшись.

— Да не то чтобы нет… Просто… А это что, на руках?

Она кивнула на Лесины запястья, на которых в огромном количестве были надеты браслеты из бисера и лески. Их плетение было целым искусством, языком, на котором разговаривала неформальная часть этого поколения.

— Это фенечки, — ответила Леся.

— А что это такое?

Их не принято было плести себе, и они были не просто подарком. Их делали самым дорогим людям или тем, кому просто очень хотелось подарить, поддавшись порыву. Их плели долго, вкладывая душу в каждую бисеринку, скользящую по леске, или быстро, в один ряд, стараясь успеть отдать тому, кто должен был уйти. И они были равны — силой спокойного желания и силой отчаяния. Изобретение новых узоров и креплений, новые сочетания цветов, иногда слова или строки, старательно выложенные бисером по бисеру, или имена (так называемые «именные» феньки), или феньки, имеющие свое название, которое давал им их автор, или сделанные по цветовым ассоциациям с человеком, которому они предназначались — это был целый мир разговоров без слов. Леску доставали без проблем, вот с бисером было сложнее. Его искали и находили на самых дальних окраинах, в самых богом забытых магазинах, и вести об этих местах передавались из уст в уста. Прошлой весной Владислава стала первооткрывательницей очередного Эльдорадо — магазина «Джайв», укромно спрятанного в полуподвале новой девятиэтажки в далеком «новом» микрорайоне города. Магазин продавал все для бальных танцев: костюмы, тесьму, блестки, бисер… Очень хороший бисер всех цветов и размеров, по умеренной цене. И несчастный «Джайв» ошалел от нахлыва странных покупателей — очень молодых, джинсово-потрепанных, с рюкзачками, с тесемочками на лбах — хайратниками[1] — и с множеством фенечек на руках.

… — Так что же это такое? — повторила свой вопрос подруга.

— Это… часть души. Когда хочешь что-то сказать, а слов мало. Или просто когда человек нравится…

Недавно Костя вернул ей ее феньки, те, что она плела ему еще до замужества, всего две. Они были порваны — не по креплению, видно, порвал сам. И она в ответ протянула ему свое запястье, где его феньки тоже не было. Она упала на асфальт, когда Леся после очередного их «серьезного разговора» шла домой по пустой вечерней улице и плакала. «Самое последнее дело — рвать феньки, — подумала Леся горько. — Феньки должны рваться сами».

И постоянно прибегали какие-то люди и просили о помощи, или не просили, но им все равно было плохо, и они ждали, что она развеселит их, поможет. И она постоянно с кем-то серьезно разговаривала, кого-то успокаивала, кому-то улыбалась… Изо всех сил старалась забыть о собственной боли. Сейчас она была так же одинока, как и той злополучной весной, как и всю жизнь, когда она была предоставлена самой себе, только сейчас ей было куда пойти вечером: на карусель или в Клуб. Одиночество подступало ближе к ночи, и тогда она торопливо глотала снотворное, чтобы поскорее уснуть и ни о чем не думать. А вообще-то чужие проблемы очень помогали не думать о своих собственных.

И однажды вечером, лежа на диване с книгой и чаем, она внезапно поняла, что уже осень. Погода, прохладная для августа и теплая для сентября, сгладила неизбежную грань между этими двумя месяцами, как между двумя эпохами… И Леся снова думала: «Зачем? Зачем все это надо? Зачем она, скромная тихая отличница, связалась с какими-то сомнительными, далеко не безобидными ребятами, которые собираются по вечерам на детской площадке? Почему так сложилось в жизни, что с ними ей лучше, чем с обычными, нормальными людьми?

Ведь она отлично видит, что все, чего они хотят — это ни о чем не думать; что их кумиры — Янка Дягилева, Майк Науменко, Саша Башлачев — это самоубийцы…

«Мы — составные части нашего времени, — думала Леся, — как бы мы этого ни отрицали, как бы ни избегали. Даже отсутствие каких-то социально-временных оттенков в разговорах и мыслях на самом деле всего лишь их показатель, так же как отсутствие ответа — уже ответ, а отсутствие поступка — тоже поступок. Это смута, неопределенность… Эпоха переоценки ценностей, а точнее — обесценивания всего, что было раньше. И если приглядеться, то можно очень просто провести параллели между этими чертами нашего времени и состоянием души почти любого из тех, кого я знаю. Мы все — неуверенные, больные люди, уставшие, как будто прожили много. И я… Я тоже всего лишь часть времени, как бы я ни отгораживалась от него стеной полухипповских понятий и восприятий. Мы все ничего не хотим и ничего не ищем. Или ищем, но не знаем что. И зачем. Мы не хотим ни о чем думать и что-то делать, у нас нет ни желания, ни сил. Мы верим в любовь? Во что мы верим? Мы все плывем по течению».

Порой ей казалось, что все бессмысленно и плохо, но… что-то тянуло каждый вечер на карусель. Что? Присутствие ли там Альки? Может быть… Очень может быть…

* * * * *

— Хотите, сказку расскажу?

— Ты расскажешь…

— Ну вот, обломали в лучших порывах.

— У тебя такие бывают?

— Ну вас в баню, я лучше шлангом прикинусь.

— Пипл[2], чей это шланг?

— Пожарные забыли.

— Для пожарного он комплекцией не вышел.

— Откуда вышел?

— Да из того города, где тень от орла на зайца упала и насмерть его убила.

— Как же мы домой пойдем? У нас и ног-то нет.

— Да вы, батенька, романтик.

Леся слушала этот разговор ни о чем и неожиданно поймала себя на том, что смотрит на них издалека, будто прощается…

— Нет, я все-таки расскажу вам сказку…

— Пипл, говорящий шланг!!!

— Эволюция!

— Уленшпигель, я тебя стукну.

— Да ради бога.

— Ты что, пацифистом стал?

— Ага, стал он… Отпацифиздит за милую душу большим пацифиздельником и спасибо не скажет.

— Да нет, спасибо скажу. Только ты его не услышишь.

Алька слушал, улыбаясь.

— Благодарный ты наш… — негромко вставил он на последние слова Тиля.

И Леся смотрела на Альку внимательно и жадно, как смотрела много раз в Клубе, когда он стоял у стены, как смотрела много раз на карусели. Наверно, только разговаривая с ним, она смотрела в сторону, боясь близости этих спокойных, чуть насмешливых глаз. Теперь она прощалась, прощалась молча, на расстоянии. Она должна была уйти, чтобы справиться с собой, чтобы он никогда и ни за что не узнал, почему она тогда пошла разговаривать с ним, из-за чего все так вышло. Потому что чувства, которые она с самого детства привыкла загонять глубоко внутрь себя, стали выходить из-под контроля. Она прикоснулась к своей далекой сказке, что-то мелькнуло близко и погасло; и если когда-то ей хватало только взглядов на этого человека, то теперь ей хотелось разговаривать с ним. И она знала, что очень скоро ей захочется большего. Костя называл это «нарастанием оборотов».

Костя… Они давно уже жили каждый по-своему, но Леся знала, что, напиваясь и впадая в тоску, Костя частенько рассказывал всем, кто был рядом, историю их любви во всех подробностях. И эти подробности добрые люди пересказывали Лесе. Ее считали сильной.

Леся поймала на себе взгляд Тиля и быстро отвернулась. И подумала, что даже не знает, как его зовут.

Кобра засмеялась громко, и Леся отметила, что Кобре всегда дарят пестрые фенечки, в основном серых, желтых, зеленоватых, бледно-оранжевых и черных цветов. Не было красного, фиолетового, белого…

Обесценивание, о котором говорил когда-то Князь, не прошло мимо этой стороны их жизни. Сейчас проходил так называемый «фенечный бум». Феньки плели как попало, кто попало и кому попало, даже себе, что было вообще немыслимо. Их сдавали в художественные салоны, где продавали, и фенька перестала считаться одной из отличительных черт человека, относящего себя к неформальной среде. Бисерные браслеты теперь встречались на запястьях девочек совершенно другого круга, чаще всего «мажорного». «Пионеры», только что пришедшие в тусовку, обвешивались фенечками с ног до головы; на руках — до самых локтей, чем больше, тем лучше, и все равно от кого. Фенечка почти потеряла свой изначальный смысл, она стала просто украшением из бисера, и только малая часть тусовочного народа смотрела на нее, как на очень дорогой подарок очень дорогому человеку.

Леся посмотрела на свои руки. В свое время она довольно быстро набрала фантастическое количество фенечек; до замужества она была веселее, наверно. Но время шло, и вскоре Леся сняла их все, кроме пяти самых дорогих, которые напоминали ей о людях, которым она действительно верила. Одна из них была подарком Владиславы, порывом благодарности, когда та узнала, что Леся разговаривала с Алькой.

…Когда все расходились, она подошла к Альке и сказала:

— Счастливо.

— Пока, — ответил он, спокойно улыбаясь. — Кстати, не знаешь, кто будет играть в Клубе?

— Не знаю.

— Жалко. Ладно, до встречи.

И он пошел вперед, а она осталась стоять одна, видя перед собой только пустую площадь, по которой уходил он.

И она еще не знала, что какое-то время проживет вот так, храня в себе память этого грустного и смешного прощания и заглушая вспыхнувшее с новой силой одиночество чем угодно: работой на дому, книгой, телевизором (когда все равно, что показывают, лишь бы голоса с экрана создавали впечатление, что кто-то есть рядом) или, не край-конец, знакомым снотворным… Но однажды ее захлестнет горечь, и она по дороге из университета зайдет на карусель, где никого не будет. И она начнет сильно плакать, сидя на знакомой перекладине и прижавшись лбом к стволу березы. И замелькают замедленные кадры: Владислава и Алька, Тиль, Князь, нервная, злая Кобра, Костя, Алька, Алька, Алька…

И она встанет, чтобы достать из рюкзачка маркер и крупными буквами вывести на железном основании карусели фразу: «СКАЗКИ ДОЛЖНЫ ОСТАВАТЬСЯ СКАЗКАМИ».

А потом она вернется домой, чтобы вечером того же дня вдруг упасть в пустой полутемной квартире, опрокинув стакан с чаем на палас и схватившись за сердце, изо всех сил сжимая в себе дикий больной крик, чтобы этот крик разорвал ее изнутри, чтобы мир рухнул и ничего не осталось, и экран телевизора пролил на пол липкую вязкую зелень…

…У каждого есть право
На место под солнцем,
А ты снова
Проходишь мимо…

Была осень 1996 года. Близился XXI век.

——————————

[1] от англ. hair — волосы

[2] от англ. people — люди

——————————

1997 г. © Наталья Сергеева

<< Глава III      ::      оглавление      ::      Глава V >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites