главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< От автора      ::      оглавление      ::      Глава II >>


МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

Глава I. Путь на свет (Динка).


Бисером в коробочку все мои сомнения
расплетались фенькой, медленно, но верно,
убегали слезками, катались на колесках,
падали крупинками, срывались мерно капельками,
собирались бликами в горстку перламутра,
разлетались криками спрятанные нотки.
Что осталось от нее, я понял лишь под утро:
россыпь ярко-теплая да надпись от руки.
Евгений Кочевник «На грани восприятия»
27. 08. 1996 г.

— Ух ты, какая прелесть! — сказал тот, что был повыше.

Второй с ухмылкой затушил сигарету и медленно оглядел Динку, как будто поставил клеймо. И в Динкиной голове возникла единственная, но очень справедливая мысль: «Встряла!». А дальше пошли в ход выработанные временем и условиями жизни рефлексы — сильно дернуться в сторону и бежать, бежать, бежать…

За ней погнались, крикнули вслед что-то грязное, как швырнули липким комом, но было уже все равно. Динка бежала изо всех сил, и ветки деревьев хлестали ее по лицу, когда она сворачивала в новые, неизвестные ей дворы, и едким дремучим ужасом обжигала вспышка мысли, что любой из этих дворов может оказаться тупиком, и тогда…

О том, что будет «тогда», не хотелось думать, и мелькал отголосками воспоминаний страшный сырой Питер с его тяжелыми низкими ночами, где, в одну из этих ночей, она так же бежала прочь от подобных сегодняшним — больших, презрительных, уверенных в своей безнаказанности. Тогда она спаслась. А что будет сейчас?..

Где-то справа появился свет, и Динка повернула на него. Она всегда слепо верила в свет. И он снова не обманул ее, оказавшись светом фонарей широкой, видимо, центральной улицы, где одиноко и цветно поблескивали витрины закрывшихся уже магазинов. В скудных кронах росших вдоль проезжей части яблонь устало и пыльно догорал вечер.

Динка остановилась и прислушалась. За ней уже никто не гнался. Странную тишину ощутила Динка на этой улице. Почти не было прохожих, а те, что были, двигались отрешенно и неслышно. Только легкий шорох сопровождал стремительный полет редких машин. Подул прохладный сентябрьский ветер. Динка получше закуталась в свою курточку и побрела по широкой улице — прямо посередине — размышляя о судьбе и ее превратностях.

Судьба очень своеобразно относилась к Динке и в силу этого отношения постоянно преподносила ей сюрпризы, подобные тем двум товарищам в темной подворотне или этому городу, куда она — судьба — забросила Динку без денег и информации о том, где можно переночевать. А вообще судьба любила Динку, потому что неизменно вытаскивала из всех щекотливых ситуаций, — правда, когда Динка уже испытывала полный набор острых ощущений. И было в этом противоречии что-то очень знакомое, напоминающее Динке ее мать… Наверно, в этом была особая прелесть. Как любила говорить Ася: «Главное — это жизненный опыт».

Боковым зрением Динка уловила свет — где-то далеко, по ту сторону примыкающей к улице небольшой площади. И Динка медленно ступила на мраморные плиты, сменившие асфальт, и пошла в сторону загадочных отблесков между деревьями.

…И вскоре увидела, что площадь заканчивается небольшим парком, где на давно заброшенной детской площадке горел костер, а возле него сидели и стояли человек около пятнадцати. «Как двенадцать месяцев «, — подумала Динка, выходя на свет. Она уже не боялась, потому что поняла: у костра собрались «свои».

В любом городе определить «своих» было достаточно несложно. Обычно «свои» выделялись из толпы одетых по моде людей некоторой потрепанностью, рюкзачками, фенечками — неизменными принадлежностями их образа жизни. Были, конечно, и просчеты — с некоторого времени потрепанность вошла в моду, особенно у тех молодых людей, которые не нуждались в деньгах. Но их было не так уж и много…

Первым заметил Динку некто высокий, лет двадцати, с длинными темными волосами, беспорядочно рассыпанными по узким плечам.

— Эвона! — негромко сказал он, и в свете костра его глаза показались Динке ореховыми.

Теперь на нее смотрели все, и она отметила про себя, что сидят они на земле, на низкой скамеечке, но в основном на небольшой, стандартной для детских площадок карусели. Да, конечно… Она тут же вспомнила, что уже слышала об этой компании. Их так и называли — «карусельщиками».

— Привет, — сказала Динка. — Хорошо, что я вас нашла.

— Ты откуда? — хрипло спросила девица с серым презрительным лицом и прямыми волосами грязно-рыжего цвета.

Динка назвала город.

— Ух ты! — послышалось со стороны. — Ты Асю знаешь?

— Знаю.

— Постой…— с карусели соскочило проворное и даже внешне цепкое существо в безразмерном свитере. Существо воззрилось на Динку и спросило неуверенно:

— Динка? Ты?..

— Тиль? — Динка тоже вспомнила это острое лицо: прошлым летом он приезжал к ним в город и вписывался у Аси. Кажется, драк и других подобных приключений в это время было больше, чем обычно.

Тиль весело хлопнул себя по коленкам, воскликнул:

— Динка, точно! Ну ты, блин, даешь стране угля! Ребята, это Динка!

— Очень приятно, — хмыкнула хриплая девица и представилась. — Кобра.

И пододвинулась, уступая место.

— Андрей, — назвался высокий с длинными волосами, сказавший «Эвона». — Для полной информации — Князь Андрей Ольховский.

После него представились еще несколько человек, и все они вернулись к прерванному появлением Динки разговору. А Динка села рядом с Коброй и с этого места увидела человека, раньше скрытого другими. На краю скамейки сидел и отрешенно смотрел в костер юный обладатель светлого длинного каре, довольно аккуратной одежды и сцепленных на коленях узких рук. «Вот создание, — подумала Динка. — С него бы картину писать… или фотографировать…». И тут же отметила про себя, что он не очень-то красив. Просто что-то в нем было… Спокойствие и еще не улыбка, но уже тень, предчувствие улыбки в глазах и уголках губ. «У него впереди свет», — возникла внезапная мысль. А потом коснулся сознания неторопливый разговор…

— Не время переоценки ценностей, нет, просто время обесценивания, — вспыхнувший огонек зажженной сигареты осветил красноватым и бледным лицо Князя Андрея. Он сделал затяжку, откинулся спиной на ствол березы, негромко сказал:

 — Разве взамен скинутых старых идеалов нам предложили что-то новое?

 — Деньги, — подал голос Тиль.

 — Тебе кто-то деньги предложил? — спросил Князь, и за его словами последовал негромкий смех следивших за разговором. — Тебе предложили вариант мира, где все покупается и продается, а вот средств, чтобы что-то купить, тебе вряд ли предложили.

— Ни хрена, — хрипло сказала Кобра, — кто это его предложил? Когда предлагают, можно отказаться.

 — И щас можно, — вмешалась помятая нечесаная личность, жалкая, как и большинство сильно пьющих людей. — Возьми да откажись. И это… по святым местам… Или еще куда…

 — И куда же это? — нараспев спросило маленькое, светловолосое и миловидное создание, сильно накрашенное и хрупкое. И Динка сразу поняла, что на это создание систематически оборачиваются мужчины на улицах, подсознательно чувствуя что-то очень женское, до сладкого развязное и разрешенное. В данный момент создание восседало на коленях у невысокого юноши, красивого, как картинка, причесанного, надушенного, одетого в довольно дорогую одежду, что очень выделяло его из этой компании и несколько не вязалось с потертой джинсовой небрежностью Князя, откровенной потрепанностью Тиля и простой аккуратностью Светлого Каре. Юноша — картинка был одним из тех, кто представился Динке, и она вспомнила вполне подходящее прозвище — Фантик. Создание на коленях Фантика тоже имело имя. И называлось оно Владиславой.

 — А куда — узнают те, кто откажется, — ответил на вопрос Владиславы Юрик — классический неформал с жидким русым хвостиком и серьгой в ухе. — Только вот кто откажется? Святых нет.

 — Святых или дураков? — усмехнулась Кобра.

 — Ну, дураков не быть у нас не может, — сказал Юрик. — Дураки являются достоянием нашей великой родины. Только, кажется, теперь мало кто знает, где дураки, а где святые.

Они говорили и дальше, про время и деньги, про дураков и святых, и Динка в процессе разговора выяснила, что жалкую нечесаную личность зовут Костей. Остальные, кроме уже отмеченных, слились для Динки в одну массу. Их было человек восемь, они вели свои негромкие разговоры, курили, пили из передаваемой по кругу бутылки пиво и выглядели совершенно одинаково. Из их числа необъяснимо выпадала только девушка в длинной серой юбке и длинном же синем плаще, с темными волосами и лицом печальной птицы. Она, как и Светлое Каре, не принимала участия в разговоре, но совершенно иным было ее отрешение. Динке показалось, что ее спокойствие было очень грустным. Девушку звали Лесей.

Именно она поднялась первой, закинула за плечо черный кожаный рюкзачок, и это как будто послужило сигналом. Все стали собираться, прощаться, затаптывать костер.

 — Ребята, у кого можно вписаться? — громко спросила Динка.

 — У меня, — сразу отозвался Князь.

«Ну вот, — подумала Динка. — Будет грустно, если он начнет приставать».

Однако других вариантов не было, и, простившись с новыми знакомыми, Динка пошла с Князем. Светлое Каре помахало ей рукой и улыбнулось.

 — Слушай, как его зовут? — спросила Динка, дернув Князя за джинсовый рукав.

 — Кого?

 — Ну, вон того… светлого.

 — А… Это Алька. Весьма, кстати, занимательная личность.

 — И чем же?

 — Он никогда не упускает возможности промолчать, и самое интересное, что это вовсе не оттого, что ему нечего сказать. Если когда-нибудь он заговорит, то мы услышим массу интересного. Только подобные чудеса случаются с человечеством редко и не повторяются. Как Тунгусский метеорит.

 — Метеорит может прилететь еще раз, — возразила Динка.

 — Это будет уже другой метеорит.

 — Ты что, философией занимаешься?

Князь негромко засмеялся. Они уже миновали площадь и шли по пустой, освещенной фонарями улице. Оглянувшись на ходу, Динка успела уловить только слабый отсвет потухающего костра между деревьями.

 — Приятно смотреть, как работает мастер, — неторопливо говорил Князь. — Во всем, кроме философии. Философией, также как и психологией, надо заниматься только на любительском уровне. Потому что учебники всегда были и, я думаю, будут слабой заменой настоящим жизненным наблюдениям.

 — Но книги основаны на жизненных наблюдениях.

 — А что лучше: читать о вкусе яблока или есть яблоко?

Они свернули во двор и подошли к пятиэтажке старого типа.

На лестнице было темно.

 — Давай лапу, — очень тихо сказал Князь, и его рука нашла в темноте Динкину. — А то споткнешься и загремишь.

Окно на лестничном пролете пятого этажа было разбито, и в неровный проем, обрамленный острыми краями пыльного стекла, заглядывала бледная синяя звезда, единственная не скрытая домами и темными кронами деревьев.

Князь открыл дверь, и Динка шагнула вслед за ним в темный коридор с едва различимыми неровными силуэтами вешалок и полок.

Слева приоткрылась дверь, и ровный прямоугольник света лег на пол. В этом свете возник хрупкий силуэт в просторном свитере и узких брюках.

 — Андрюша, это ты? — спросил тихий голос.

— Да, — ответил Князь негромко.

— Кто с тобой?

— Так… девушка.

— Андрюш, всего минуту…

— Конечно, мама.

Он повернулся к Динке и шепнул:

— Проходи.

И Динка последовала за Князем в комнату.

Настенный светильник голубоватым светом коснулся бледного лица женщины. Она убрала с лица беспорядочно падающие темные волосы, пощелкала длинными пальцами вскинутой к сыну руки. Князь подошел.

— Пара движений, — она включила старомодный проигрыватель, и комната наполнилась звуками музыки.

— Румба, — сказал Князь.

— Да, — ответила она. — Надо кое-что проверить…

Он мгновенно расправил плечи, и она как будто обвилась вокруг него плавным, тягучим движением. Они вместе скользнули, как по льду, и бледное лицо этой женщины стало вдруг забывшимся и диким; она выбросила вверх руку жестом перебитого крыла, вместе с нервным порывом всего тела, вместе с быстрой судорогой больного лица…

— Спасибо, Андрюша, — сказала она, выключая музыку и убирая волосы с лица. — Чай на кухне, в холодильнике есть котлеты, если хотите. Сильно не шумите, а то дед проснется. Спокойной ночи.

«Боже мой, — подумала Динка, — а она ведь абсолютно не слышит того, что говорит… Она не здесь. И, кажется, никогда не была здесь».

— Это моя мама, — сказал Князь, все еще глядя на закрывшуюся за ней дверь. — Она хореограф, ну и проверяет иногда кое-что.

— Ты хорошо танцуешь.

— Положение обязывает.

Только тогда Динка осмотрела комнату, в которой находилась.

Комната была странной; со старой мебелью: шкафом, круглым столом, диваном и телевизором на тумбочке. Все здесь было старым и пыльным, как бы мертвым, а черно-белая акварель на пожухлых обоях, изображающая пустую дождливую улицу, только усиливала странное ощущение какой-то необъяснимой мучительной боли с оттенком сумасшествия. Пыльное зеркало на стене отразило смуглое и острое Динкино лицо, широко раскрытые глаза, неровно подстриженные, длиной чуть ниже плеч черные волосы. Динка была одета в длинный свитер, куртку, узкие брюки — все темное, и потому она почти растаяла в полутьме этой болезненной комнаты, и от этого ее лицо показалось ей очень бледным и нездоровым.

 — Смотришься? — спросил за ее спиной голос, и, обернувшись, Динка увидела, что Князь ставит на круглый стол поднос с чаем и смотрит на нее со странной усмешкой.

— Это зеркало отличается своеобразной особенностью придавать человеку оттенки этого места.

Повинуясь приглашающему жесту, Динка села за стол.

— А почему у вас тут… вот так?..— спросила она.

 — Дань впечатлению, — ответил Князь, собирая мягкой резинкой свои волосы в хвост. — Мой дед был художником и рисовал весьма оптимистичные вещи, — небрежный кивок указал на акварель на стене.

— И где же твой дед?

— Спился, заболел белой горячкой и живет в соседней комнате. Не советую тебе с ним встречаться. Маму ты видела.

— А папа?

— Скоропостижно отсутствует. Уже очень давно. Сбросился с крыши родного пятиэтажного дома. Поэтому у нас здесь вот так… своеобразно.

Его глаза вдруг показались Динке зелеными. «Сумасшедшая семья, — подумала Динка. — Он один нормален… Как это, наверно, трудно».

— А что у тебя? — спросил Князь, взглянув на нее очень пристально.

— У меня все в порядке, — ответила она. — Мама-папа, хорошая рабочая семья. Никто не пьет и не дерется…

— Тогда почему ты здесь?

 — А что, те, у кого все хорошо, не связываются с вами?

— Связываются. Только не появляются на ночь глядя из зарослей. Да еще с такими перепуганными глазами.

 — Даже так? — Динка засмеялась. — Да нет… Сейчас всем плохо… Не выдают зарплату и тому подобное…

— И у тебя дома стали считать деньги, рубль за рублем, каждый день, и все разговоры стали только о деньгах, правильно?

 — Ну… в общем-то, да.

— И все было хорошо, но так хотелось сбежать — куда угодно, к черту на рога, только бы подальше от четырех стен. И обои, наверно, в цветочек.

— В полоску.

 — Неважно. И тогда ты заскочила в первый попавшийся поезд и поехала на другой конец света?

— Нет, немного не так. Я хотела уехать к бабушке в деревню, опаздывала, перепутала и села не в тот поезд. Вот и все.

 — Но ты все равно хотела сбежать.

— Наверно, так. Только не говори, что это не выход — я это знаю.

— Да нет, почему же… Это выход. Только вот куда?.. И откуда?..

— Это философия. А когда она заканчивается, начинается жизнь.

— Солнышко, жизнь — это совсем не так страшно, как кажется.

 — И после чего ты это понял?

— После попытки свести с ней счеты. На самом деле мы все равно вернемся.

— Куда?

 — К началу. Помнишь, были в детстве такие игры: большой лист, а на нем кружочки — путь. Ты бросаешь кубик и двигаешь свою фишку по этому пути. А у предпоследнего кружочка стрелочка через весь лист — возвращение к началу. Сумеешь проскочить — повезло. А если нет — то… К прошлым ошибкам, страхам, о которых забыл. К тому, чего не сделал, не успел… к ощущениям. И — снова, по тому же пути. Ты меня понимаешь?

— Кажется, да.

— А как живешь ты?

 — Иду на свет.

— И всё.

 — Пока да. Свет не бывает зря. Попробуй как-нибудь.

— А если мне надо в темноту?

— Так не бывает.

— А если бывает?

 — Нет, не бывает.

Он засмеялся. Динка посмотрела ему в глаза. Они были черными.

Гитара стояла в углу, куда свет едва доходил, и поэтому Динка заметила ее далеко не сразу.

— Знакома с инструментом? — спросил Князь.

— Можно?

— Только тихо, а то деда разбудишь.

— А мать?

— Думаешь, она спит?

Динка взяла гитару и села по-турецки на стуле, с удовольствием ощущая пальцами гладкую прохладу грифа. Она провела по струнам, и струны ответили ей осторожным вздохом. Потом вспомнилась одна песенка, негромкая, отвечающая Динкиным ощущениям от этого места и этого человека…

Я знаю дом — из его окна
Можно увидеть небо.
Я знаю дым — а за ним стена,
А дальше — столетье снега.
Я знаю крик, и его предел
На самой последней вспышке.
Я знаю мир, где за грязью тел
О душах уже не слышно.
Я знаю дом, где всегда темно —
Ты верил, что ты там не был.
А после — крик, а потом — окно,
А дальше — столетье неба.
Я знаю дом — из его окна
Можно напиться снега.

 — Хорошо играешь, — сказал Князь после недолгой паузы. — Чья песня?

 — Моя.

 — Еще лучше. Нет, действительно, очень даже неплохо. Еще чая хочешь?

— Нет.

Он встал, взял поднос и вышел. И ни звука… Ни звука не проникло в эту комнату, ни шагов, ни звона посуды, ни шума воды, как будто он вышел не на кухню, а в другое пространство. Динка перебралась со стула на диван. Ей стало жутковато. Невидимые часы на стене негромко пробили полночь. В соседней комнате (не в той, где была мать Князя, а в другой) кто-то глухо заворчал и заворочался. Сумрачно блестела у стены гитара. В старом шкафу пыльно отражала неяркий свет древняя посуда. И было что-то, не вязавшееся ни с чем окружающим… Чей-то тревожный, навязчивый взгляд…

Динка оглянулась и увидела то, чего раньше почему-то не замечала. Над диваном висел плакат, с которого прямо и яростно смотрел на Динку Джим Моррисон.

Князь вернулся спустя вечность (странно, что часы больше не били); он уже переоделся и был теперь в трико и футболке. На футболке был тот же Джим Моррисон, что и на плакате.

— Ваше царство, — сказал Князь, бросая Динке подушку и плед.

— А ты где?— спросила Динка.

 — А я буду вести половую жизнь, — ответил он, устраиваясь на полу с двумя одеялами и подушкой. — Спокойной ночи, — послышался его голос, и он потянулся рукой к выключателю светильника, — жест, достойный его матери, при котором на его запястье блеснули бисерным плетением несколько фенечек…

* * * * *

— Привет, не видели Юрика?

 — Нет, еще не было. Да ты садись, не стесняйся.

— Да как же я могу!

— Сказать?

 — Не надо. Владиславочка, иди сюда.

— Уже.

— Ну вот, нет в мире совершенства.

 — А ты думал, что в сказку попал?

— Кстати, говорят, Клуб открывается.

— Когда?

— Скоро. В сентябре где-то.

 — И кто будет петь?

 — Хрен его знает. Кто-то все равно будет. Народ соберется, тусовка…

 — Круто.

 — Вчера анекдот классный услышал… Представляете, сидит наркоман перед зеркалом, смотрит на свое отражение и говорит: «Там я, и тут я. Там я, и тут я»…

— Знаю, а потом в дверь стучат, он спрашивает: «Кто там?» Ему отвечают: «Я».

— Ага, а он: «И там я…»

— Я слышал его в другом варианте.

Порыв ветра всколыхнул уже желтеющие кроны тополей и берез. Над каруселью поднялась вспорхнувшая с дерева стая ворон. Разговоры смолкли, все подняли глаза в мутное белесое небо.

— Вороны… — негромко сказал Тиль.

— Да, говорят, они над хорошим местом вот так не летают, — обронил кто-то.

— А ты думал, что в сказку попал? — тут же отозвались с другого конца карусели. На этот раз без шутки.

— «Каждый день — это меткий выстрел», — процитировал Князь негромко.

— «Зоопарк», — определила Динка.

— Ага, — отозвался Тиль. — «Не слишком ли долго ты жил?»

— Оптимистичная песенка, — усмехнулась Владислава.

— Оптимистичная трагедия, — задумчиво сказал Фантик.

Алька, обладатель светлого каре и узких сцепленных на коленях рук, молчал, глядя в небо прищуренными темными глазами.

— А ты что об этом думаешь? — спросила у него Динка, и он посмотрел на нее удивленно, как бы не сразу поняв, что обращаются именно к нему.

— Что ты об этом думаешь? — повторила Динка.

— О чем? — спокойно спросил он, совершенно сбив Динку с толку этим вопросом.

— Ну… только что говорили… — начала она и неожиданно поймала себя на том, что в первый раз в жизни не может сформулировать достаточно четко свой вопрос. Алька смотрел на нее со знакомым оттенком улыбки. Но тут Фантик начал рассказывать очередной анекдот, и инцидент был исчерпан.

Динка уже успела уяснить некоторые правила этого места. Например, Леся была чем-то вроде доброй приметы. Она появилась на карусели относительно недавно, но с тех пор такие веселые вещи, как визиты гопников или «дружественной» милиции, происходили исключительно в ее отсутствие. Особо боязливые личности ориентировались на это и клялись, что так оно и есть. Еще до Динки донеслись странные слухи, что у Леси были в прошлом какие-то отношения с вечно пьяным Костей, хотя верилось в это с трудом. Алька же пользовался уважением; зато Фантика, несмотря на его привлекательность и остроумие, явно недолюбливали. Однажды Динка услышала, как Кобра сказала про него: «Скользкая рыба. Везде всплывет». «Тогда это не рыба, — засмеялся Тиль. — Это другое»…

— Веселое существо Уленшпигель, — сказал как-то Князь о Тиле. — Только злое.

— Отчего же злое? — спросила Динка.

— От жизни. Жизнь у нас злая.

Вроде бы ничего путёвого они не делали, когда собирались, только трепались по пустякам. Серьезные разговоры были редкими. Но они немного приоткрывали для Динки тайну странного притяжения карусели. Динка поняла, что большинство происходящего и произносимого здесь — мишура, они могли бы молчать, потому что каждый приходил сюда за чем-то своим, тщательно скрываемым от других за привычной и прочной маской. Динка вспоминала Москву, Старый Арбат. Там один художник продавал небольшие значки в форме масок, слепых гипсовых слепков, совершенно одинаковых по форме, только раскрашенных в разные цвета. Здесь было то же самое. У каждого был свой цвет. Вообще-то на карусель приходило довольно много народа, иногда человек по двадцать, но большинство сливалось в одну пеструю пелену. Они могли разговаривать, пить, молчать или не приходить вообще — Динку интересовали только те, кого она отметила в день своего первого появления здесь. Это было старое и прочное ядро карусели. Именно от них исходили редкие всплески серьезности, именно они — иногда даже с болезненной настойчивостью — «брали свое» от карусели и друг от друга, прикрываясь пустыми разговорами, как надежной защитой.

— На самом деле выход знали только Науменко и Моррисон, — негромко сказал Князь в тот день, когда они с Динкой зашли на пустую карусель днем. Вообще-то они просто гуляли, но как-то сами собой пришли в знакомый парк, где березы и тополя уже роняли на сырой асфальт дорожек тусклое золото, а рябины зажигали темный, приглушенный огонь.

Князь взял Динку за талию и посадил на карусель. Он говорил, и голос его был нетороплив, спокоен и рассудителен, как всегда. В нем не было ни боли, ни страха. Ничего.

— Видели выход, знали, но не смогли дойти.

— Почему?

— Не хватило сил. А может, что-то держало, мешало идти, — он посмотрел на Динку и засмеялся. — Идти на свет.

— Что же может помешать… если свет?

— Да что угодно. Та же любовь, кстати. Ты ведь даже не представляешь, насколько эта любовь привязывает к месту, когда надо идти. Любовь — вещь тяжелая. За собой не утащишь.

— Свобода? — спросила Динка, прищурившись.

— Именно. Полная свобода от всего. Только тогда можно идти. Хотя свобода — тоже весьма эфемерное понятие. Чаще всего это просто дикое желание человека делать что угодно. Под этим человек почему-то подразумевает свободу внутреннюю.

 — «Лучше быть нужным, чем свободным», — процитировала Динка.

 — Это авторская песня, ведь так? Сто процентов романтики, а следовательно, неправды. Так всегда с романтикой. Солнышко, ты сейчас мыслишь на бытовом, привычном уровне, в чем тебя нельзя винить, конечно. Этот образ мышления вдалбливали в нас с раннего детства все кому не лень. А ты попробуй оттолкнуться от всего этого, как от трамплина, и подняться повыше. Будет трудновато, конечно. Сначала. Понимаешь, человек по своей натуре — язычник, ему всего мало, и бога одного тоже мало. И человек придумывает множество других. И дает им имена: вера, надежда, любовь. И прочее… А на самом деле все просто; и та же вера есть не что иное, как желание невозможного, возникающее вследствие состояния отчаяния. Говоря проще, когда плохо, чего-то хочется. А тем, кому хорошо, верить не надо. Идолы, идолы, кругом одни идолы, и любовь — это не высокое единственное в своем роде явление, это всего лишь один из подсознательно существующих идолов, красивая обложка для естественных потребностей человека.

Князь (темно-синяя маска с глазами, меняющими цвет) говорил еще, но она уже не слышала. Это бывает, когда понимаешь главное. Тогда все остальное теряет смысл и очертания. И что-то впивается в висок… больно так… как иголкой… И мозг улавливает еще одну фразу;

 — Человеку нельзя мешать идти на свет.

«Да, конечно», — подумала она в ответ, и в то же время в памяти всплывали обрывки этих нескольких дней: первая ночь в его комнате, когда были румба и Джим Моррисон; а во вторую ночь они поднялись на крышу его пятиэтажки и просто молча смотрели вниз, стоя на самом краю, и каждый думал о том единственном шаге, который можно было сделать. А на третью ночь из соседней комнаты вышел высокий, но согнувшийся старый человек, который посмотрел на Динку мутными глазами и сказал отчетливо:

 — Сальвадор Дали был шизофреником, он рисовал сны. Нет ничего глупее рисунков больного подсознания. Подсознание нельзя изображать. Вот Рерих делал вещи. Он делал цвет.

От его пронзительных глаз по всему лицу разбегались кривые морщины. Грязная майка и трико висели на нем, как на вешалке. Раньше Динка не видела его, потому что они с Князем уходили с утра, а когда возвращались, все уже спали: и сумасшедший старик, и хрупкая женщина с забывшимся лицом…

И после встречи с его дедушкой Динка вдруг поняла, что своеобразностью формулировок он очень напоминает Князя. И абсолютное спокойствие последнего, что сначала было принято ею за оттенок нормальности в их доме, оказалось всего лишь другой формой сумасшествия…

На карусели вечером того дня пили портвейн, купленный на деньги Фантика (яркая, цветная маска, веселые зеленые и оранжевые цвета). Что-то говорили, смеялись. Динка молчала. Боль медленно сжигала ее изнутри оттенком уходящего образа…

* * * * *

Глухой ритм перестука колес погружал в полусон, близкий к отупению, и Динка боролась с ним изо всех сил. В самом начале своего путешествия на одной из станций она выбежала из своего вагона и зашла в другой, где контролер только что прошел, и это было единственным проявлением жизни в ней, потому что после она села на свободное место у окна и отключилась от всего происходящего в настоящем. Электричка везла ее домой, где никто ее не ждал и не волновался, потому что все думали, что она у бабушки в деревне. Каждая секунда теперь отдаляла ее от карусели в парке и от того, высокого, с ореховыми (или зелеными? или черными?) глазами.

Она знала, что было с ним, так, будто видела это. Он проснулся часов в девять утра и, не увидев ее на диване, не стал волноваться, решив, что она в ванной. Потом он увидел оставленную на подушке фенечку — черную, с тонкими красными линиями симметричного узора. «Чтоб душа не болела», — думала она лихорадочно, когда плела ее вечером, при бледном свете светильника, рассыпая бисер, но не плача. «Чтоб душа не болела»… Динка раньше слышала, что бывают феньки с именами. У нее такая была в первый раз. И, скорее всего, в последний. Еще рано утром, оставляя ее на подушке за пять минут до своего бегства, Динка поняла, что это будет последняя фенька, сплетенная ею. Так проводится последняя черта, после которой писатели не пишут, а художники ломают кисти и пальцы, создав лучшее.

Она не знала, что он почувствовал. Наверно, он должен понять… Ведь он сам говорил: »Человеку нельзя мешать идти на свет».

Динка сжалась на жестком сиденье, до боли в глазах вглядываясь в пролетающий за окном лесок с высоковольтной линией. А меж деревьев обрывками шелка мелькало ослепительное небо.

И Динку снова кольнуло острой вспышкой то, чему суждено было стать ее бредом на долгие дни: румба и два человека, один — равнодушно-изящный, другой — забывшийся и взлетевший.

А еще вспомнилась карусель и — почему-то — Алька (светло-серая маска с редким блеском спокойного серебра).

И вдруг Динка совершенно отчетливо поняла, о чем же он тогда думал, но так и не сказал ей. Может, он знал, что она поймет?

Науменко и Моррисон знали выход. «Андрюш, на минутку…» — «Конечно, мама». Те, у кого все хорошо, не появляются на ночь глядя из зарослей. Те, у кого все хорошо, не бросаются на случайный свет, у них есть свой. «А если нет? Кстати, чая хочешь?» И ни звука…

Вороны.

Каждый день — это меткий выстрел.

И медные колокольчики смеха — Владислава смеется. Чуть грубоватый такой звон, без оттенков. Но все равно красиво.

«Что ты об этом думаешь?» — «О чем?»

Науменко и Моррисон знали выход. Но не хватило сил.

Человеку нельзя мешать идти на свет.

И снова, и снова, и снова она идет, потом бежит через площадь поздним вечером, бежит по парку, и ветки бьют ее по лицу. Она снова выходит к ним, как та девочка из сказки, замерзающая в зимнем лесу. И снова ей навстречу поднимается некто высокий, с длинными темными волосами, и негромко говорит: «Эвона». И — маски, маски, маски…

Она проснулась от толчка и, увидев за окном свою станцию, схватила сумку и выскочила на перрон…

…И по глазам ударил ослепительный солнечный свет. Динка закрылась от него рукой и побежала прочь, в сторону своего дома, не разбирая, отчего плачет — от яркого ли света, резанувшего по глазам, или чего-то другого, оставленного за последней чертой сознания. А может, и дальше…

——————————

1997 г. © Наталья Сергеева

<< От автора      ::      оглавление      ::      Глава II >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites