главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Глава II      ::      оглавление      ::      Глава IV >>


МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

Глава III. Разорванный круг (Тиль).


Я объявляю войну сам себе
И буду нещадно уничтожать
Все глупые ценности, в темной избе
Лопатками голыми к стенке прижать.
 
Спросить о смысле, цедя сквозь зубы, —
Какого рожна угораздило влипнуть?
Репья нацеплять оскоминой в губы,
Единственный выход — зубами скрипнуть.
Евгений Кочевник.
10.09.1996 г.

 — А ты что об этом думаешь? — спросила Динка у Альки, и Тиль только тогда смог оторвать взгляд от неба, в котором с криками кружилась черная стая. Тилю было безумно интересно, что же ответит Алька.

Алька, конечно, не ответил. Алька, конечно, ускользнул от ответа. Как и всегда. Как же он сказал тогда, в своем июльском разговоре с Лесей, которому Тиль случайно стал свидетелем? Нет слова «надо».Есть «хочется» и «приходится». Кажется, так. А еще Тиль помнил, как однажды на выходе из Клуба стояли несколько гопов, и Алька тогда выходил последним. Его остановили, аккуратно поставили к шершавой стенке и стали объяснять, что он, Алька, живет «не по понятиям». Это была обычная прелюдия, после которой просто начинали бить. Алька молчал, глядя куда-то в сторону. Его ударили пару раз, но и это не вывело Альку из его молчаливого оцепенения, и гопы потеряли к нему интерес. Тем более что Тиль уже бежал на помощь, а за ним — еще трое-четверо человек.

Так что Алька был существом, наверное, хорошим. Но абсолютно беззащитным. И… абсолютно чужим.

На белом стволе березы напротив кто-то написал черным маркером: «ЗАВТРА МЕНЯ ЗДЕСЬ УЖЕ НЕ БУДЕТ». Что и говорить, расписана карусель была отменно — все ведь меломаны, и все грамотные, и маркеры тоже у всех есть. Лексика, правда, чаще всего нецензурная, но были и вполне печатные изречения типа: «ПАНК НЕ УМЕР, ОН ПРОСТО ТАК ПАХНЕТ». Тиль тоже приложил ко всему этому руку, но он писал в основном строчки из любимого им Башлачева, навроде: «ВСЕ ОТ ВИНТА!» и тому подобное.

Фантик… Тиль снова, в который раз, внутренне сжался. Потому что вспомнил полузабытое и отчаянное: «Илья, не надо! Илья!»… «Да ну, — рассердился на самого себя Тиль. — Психоделия сплошная». Но тревога не отпускала. Да еще Леся…

Что руководило этим созданием небесным, когда оно — создание — хваталось за чужие проблемы? Или… Кажется, помогала только близким, чужих странно сторонилась. Лишь в одну историю с «чужими» бросилась сама, с головой окунулась. Только до сих пор не ясно, кому помогала — Владиславе или Альке. Или себе. Леся, Леся…

Была такая игра, кажется, из детсадовского периода: все стояли в кругу, крепко держась за руки. «Два шага налево, два шага направо, шаг вперед и два назад». И круг должен разорваться, а тот, кто выпустил руку соседа, выбывал из игры. И чем больше игроков уходило из круга, тем легче он рвался, как ни сцеплялись лихорадочно руки. В детстве Тиль очень боялся этой игры. Когда два шага назад были пройдены, он изо всех сил вцеплялся в руки соседей, и ему казалось, что весь он сворачивался в тугой жгут отчаяния и нервов. Только позже он разглядел в этой игре жестокую закономерность жизни: человек исчезает, и круг рвется уже легче. А исчезает человек потому, что кто-то отпустил его руку…

«Илья, не надо! Илья!»

Два шага налево, два шага направо…

Ну что ты? Смелей,
Нам нужно лететь…[1]

Тепло было на карусели. Всегда тепло. И Тиль дурачился изо всех сил, веселил их всех, разыгрывая из себя что-то неукротимо-дурное. И только Леся вызывала у него теперь усмешку. Потому что еще немного — и он признался бы себе, что любит ее, и ее печали он находил самые необычные объяснения, тем более что Костя, когда напивался особенно сильно, бормотал, что она ангел, что это он во всем виноват и другую чепуху. И было время, когда на весь этот пьяный бред Тилю хотелось закричать: «Да, да, да…». Но теперь, после мая-июля, он смотрел на Костю с жалостью, граничащей с презрением. Нет, он не мешал его откровениям, но мысли были уже другими. «Нет, — думал теперь Тиль. — Да ты ее просто не знаешь. И никогда не знал, наверно. Ты просто на нее молился. Ты как-то не уяснил себе, что ни на кого в этой жизни нельзя молиться, даже на святых, когда они на земле. Наверно, потому вы и разбежались. Хотя… Я и сам когда-то смотрел на нее, как на мученицу великую, которой только сияния не хватает. Конечно, она не виновата, что оказалась обычным человеком, — гораздо более человеком, чем, наверно, нам всем хотелось. Идиоты мы великие! Купились на сказку, которую сами же и сочинили…».

Июль раскрыл Лесю для Тиля до конца. Источник ее великой и такой загадочной печали, из-за которого в тот же июль мучилась Владислава, сидел сейчас на карусели и смотрел на рассказывающего очередную байку Фантика со спокойной улыбкой.

И в который раз, глядя на Альку, Тиль подумал: «А ведь ему все эти истории вокруг него далеко и глубоко параллельны!». А потом мысли перескочили в обычную плоскость…

Фантик… «Илья, не надо! Илья!».

Идти домой не хотелось. Тиль знал, что его там ждет. Всё хорошо. Всё, как у людей.

«Илюша, завтра день рождения у тети Леры, ты обязательно должен там быть — тетя Лера очень влиятельный человек»

«Илюша, ты уже взрослый мальчик. Ты все понимаешь… Летом тебе надо поступать в университет, — так вот, Мила Владиславовна сможет тебе в этом помочь»

«Илюша, это все детский максимализм. Зачем стараться и делать что-то, если всё можно получить без усилий? Силы тебе пригодятся в будущем для чего-нибудь более серьезного… И еще… оденься по-человечески, пожалуйста».

«Кстати, Илюша, вы что, поссорились с Димой? Илюша, Дима такой приятный мальчик из очень хорошей семьи…»

«Илюша, мы с папой хотим тебе только добра. Почему же ты не можешь одеться по-человечески?»

Только ребята поймут, хотя и на свой лад.

— Уленшпигель, ты бесишься с жиру, — скажут ребята. — Чтоб мы так ели, как ты голодаешь. Чего тебе еще надо? Ты улыбайся им, а живи по-своему…

Что ж, это, конечно, был выход. Да только вот беда-огорчение — неприемлемый для Тиля выход. Так уж сложилось в недолгой тилевской жизни, так вышло, что ломился он по ней, как медведь через бурелом, и всяческие ускользания и хитрости вызывали у него сильное чувство отвращения.

— Тиль, бросание на амбразуру нынче не в моде, — скажет Кобра. — Потому что свои же будут стрелять в спину. Кстати, дай сигарету…

И Тиль ответит ей, что все это так и никуда он грудью бросаться не собирается, она — грудь — дорога ему как память, просто если эта самая амбразура или подобная пакость встретится на его пути, то сворачивать он не станет.

— Уленшпигель, — скажет тогда Кобра, — тебя мало били, это во-первых. А во-вторых, дай, наконец, сигарету.

— Друг мой, воспринимать радикальный цвет, без оттенков — это не дело, — скажет Князь. — В конце концов ты останешься в темной и глубокой… да, именно там. В дальнейшей жизни придется часто улыбаться тому, кого хочется убить.

— Ага, а то будешь бороться за правду, а друзья-ближние будут стоять и ждать результатов такого эксперимента, чтобы знать — идти дальше или нет.

— Да нет, ты прав, — вечно пьяный Костя толкнет его в плечо. — Конечно… нельзя это… как его…? Нельзя изворачиваться…

Алька ничего не скажет. Алька едва заметно усмехнется.

А Леся, наверно, выдаст что-нибудь вроде:
— Это возрастное, Тиль. Потом ты сам поймешь… Я тоже раньше думала, что «жизнь глупа без риска и правда тоже победит». Ничего, время все вылечит.

И вот тогда, наверно, захочется закричать изо всех сил, побежать и броситься вниз с первого же обрыва, потому что иначе скажет тогда уже он. Возьмет ее за плечи и скажет так, как не говорил еще никому:
— Леся, Леся, милая ты моя, но нельзя же от всего убегать! Леся, я боли не боюсь, меня столько били, что я привык уже; Леся, когда душу разъедает, как кислотой, — это страшнее. Да, банальное и возрастное, наверно. Только знаешь, есть такая игра, когда выпускаешь руку человека и он выходит из игры, а после круг так легко порвать… Леся, я видел, как уходят люди… Я больше не хочу этого видеть…

И замолчит, потому что увидит, что она смотрит в сторону, — где снова кому-то плохо; где веселит народ Фантик; или, может быть, просто сидит на карусели и, улыбаясь, смотрит на всех Алька.

А Фантик… Что скажет Фантик — известно. Фантик снова схватит Тиля за рукав и заговорит торопливо и взволнованно:

— Илья, ты пойми, что так просто нельзя! Так не выжить. Зачем драться с теми же гопниками, если с ними можно просто договориться? Они же сначала базаром давят, их можно убедить на их же уровне, их логикой, — просто доказать им, что ты прав, и они отстанут. Зачем же сразу?… Допустим, ты побьешь одного, — а завтра с ним придут пятеро. А ты? Кого приведешь ты? Тебя убьют просто! Ничего сейчас не решает такая честность. Да и никакая вообще…

И снова заболит голова от логичности и правильности его слов, захочется вцепиться в бутылку и напиться до потери сознания, чтобы больше об этом не думать, чтобы ничего не искать. И вот тогда подойдет Кобра, усмехнется и скажет:
— Не знаю я, Тиль, чей пепел у тебя стучит и где, но что-то где-то явно стучит.

— Тиль, — скажет Кобра. — Ты удивительное животное, честное слово. Таких сейчас мало. Только будь осторожнее, Тиль. И поменьше слушай Башлачева: он плохо кончил.

И ему, конечно, вспомнится по ассоциации:

Как ходил Ванюша бережком вдоль синей речки,
Как водил Ванюша солнышко на золотой уздечке…
Душа гуляла, душа летела,
Душа гуляла в рубашке белой…[2]

А листья будут падать с деревьев, как с неба, потому что — осень, время такое тоскливое, и где-то за площадью будут мигать огни, там будут люди и машины, большая и шумная цивилизация, а у карусели снова разожгут костер, и останется на свете только карусель и те, кто рядом; все остальное уйдет в темноту.

«Илюша, где ты пропадаешь вечерами? У тебя проблемы? Скажи нам с папой — мы же хотим тебе только добра!»

«Илья, ты ведешь себя недопустимо!…»

А у карусели остановится время, и в шуме ветра послышится шелест далекой эпохи, когда сказки сочинялись так же легко, как и песни.

— Верить надо тихо, — скажет кто-то из девчонок. — Вера громкой не бывает.

— Бывает, — ответит Князь. — Ведьм жгли… И многое другое.

— Это не вера, — возразит Леся.

— Нет, вера, — скажут со скамейки. — Только во что?..

— А помните, у Муркока? «Создать новых богов нетрудно".

— А мама говорит, что цитировать надо Пушкина. И этого… Достоевского.

— Если бы это сказали они, то я бы цитировал их. Но это сказал Муркок.

— Ты против классики?

— Смотря что понимать под классикой. Со временем сложилось такое понятие, что классика — это то, что все мы должны любить. А человек просто физически не может быть обязанным любить. Он любит то, что любится. В литературе еще ладно, мне вот действительно Лермонтов нравится.

— Мне тоже, а вот Толстого я не люблю. Затаскали их, несчастных.

— Не их вина.

— И не наша. Это ладно, гораздо страшнее классика как порядок. Традиция.

— Ты против традиций?

— Не знаю… Нет, наверно. Я не имею в виду фольклор. Есть жизненные традиции, этакий многовековой сценарий. Школа — институт — работа. Здесь надо улыбнуться, здесь сказать тост, пойти туда, потом сюда, а затем и вовсе прямо. Это ведь те же понятия, за которые нас гопы бьют.

Два шага налево, два шага направо… Но круг рвется, как бы сильно ни сжимал ты руку того, кто рядом…

* * * * *

Он открыл дверь своим ключом и бесшумно вошел в просторную прихожую, как в неизвестность. Было темно, только из гостиной падал бледно-голубоватый дрожащий отсвет и доносились приглушенные выстрелы и музыка. Не зажигая свет, Тиль осторожно снял ботинки и куртку, и огромное зеркало в прихожей смутно отразило его силуэт, как будто вырезанный из черной бумаги и наложенный на пестрый фон, где разбавленная бледным голубоватым светом темнота приглушала яркость цветов.

В гостиной был погашен свет, только светился экран телевизора и по нему скакали отважные ковбои. Родители сидели в великолепных мягких креслах спиной к двери, но увидели его смутное отражение в экране.

— Илюша, ты уже вернулся? — голос матери был отсутствующе-ласков. Она не оглянулась от экрана, только чуть качнулась ее нога под ярким алым халатом. Между ее креслом и креслом отца на полированном столике стояла бутылка дорогого ликера и две рюмки, в которых плескался голубоватый экранный свет. Из малахитовой пепельницы поднимался едва различимый дымок.

— Тебе еще не делают замечаний в школе за твой внешний вид? — раздался голос отца. — Почему ты не можешь нормально одеться? Кстати, неплохо было бы тебе постричься…

Это была стандартная сцена, во время которой никто из родителей не оглянулся, хотя Тиль все-таки ждал этого. Он не хотел верить, что и этот круг разорван.

В своей комнате он не стал зажигать свет, сразу прошел к кровати и лег поверх одеяла. Сейчас ему нельзя было даже включить музыку — в квартирах нового типа звукопроницаемость была отличная, и посмей он включить хоть что-то, раздастся голос матери:

— Илюша, уже поздно! Ложись спать!

Да и не хотелось, честно говоря. Ему казалось, что если «они» услышат «его» музыку — Сашу Башлачева или Майка — они поймут, о чем он думает. Нет, не поймут… Скорее, просто прочитают его мысли. Если бы они могли… если бы они хотели его понять! Они не знали, что он любит, а что нет, и понятия не имели о том, что он иногда пишет стихи, правда очень редко. Хотя… лучше им этого не знать. Тиль вспомнил свое последнее стихотворение, сочинившееся примерно неделю назад:

Бывают разные желания у всех,
Кому-то деньги, слава, план с гашишем
Кому-то — водка, а кому-то — смех,
Карьера, кинокамеры, успех,
Но мы себе подобного не ищем.
Вот если б вены вскрыть (не до конца),
Чтобы потом благодарить творца…
(И долго после проклинать творца).
 
Хотим, чтоб знали: мы — как Курт Кобейн.
Мол, мы, как он, не понятые миром!
И верим в это, хоть ты нас убей,
Хоть кол на голове до ж… (пяток) вбей,
Мы сами стали для себя кумиром.
И вновь берем стаканчик анаши
Для одинокой страждущей души.[3]

Вороны… Почему его так вдруг задело это? Почему стало так страшно? Из-за ассоциаций? Два шага налево, два шага направо…

— Илюша, почему ты без света?

— Не надо… — успел сказать он, но мать уже все равно щелкнула выключателем, и яркий свет, полоснув по глазам, осветил эту стандартную комнату, обставленную хорошей дорогой мебелью, с чем несколько не вязался царящий здесь беспорядок и несколько плакатов на стене.

— Немедленно встань с постели, — сказала мать, проходя через его комнату и закрывая форточку.

— Мама, оставь, пусть будет прохладно, — сказал он.

— Простудишься.

Она подошла к его столу, шурша халатом.

— Кстати, Илюша, надо будет сходить к Вере Павловне. К ней приехала ее племянница — твоя ровесница, замечательная девочка. Будет хорошо, если вы подружитесь.

— Вряд ли я пойду, мама, — негромко сказал он.

Ее холеные руки, блеснув золотыми колечками, замерли над его бумагами, разбросанными на столе.

— Почему? — затвердев, спросил ее голос.

— Потому что не хочу.

Она отошла от стола и села на край кровати, стараясь не смотреть на сына.

— Что с тобой, Илюша? У тебя какие-то проблемы? Мы делаем все, чтобы тебе было хорошо…

— Я понимаю, мама. Но я тоже хотел бы что-то сделать…

— Илюша, это невозможно. Тебе еще нет восемнадцати, ты не способен принимать правильные решения.

— Мама! — он резко сел. — Мама, а что я тогда вообще могу?

— Илюша, я понимаю: мы отдавали все силы, чтобы устроить жизнь твоему брату, — заговорила она, и ему показалось, будто она просто не услышала его слов. — Мы тебя как-то просмотрели, и ты распустился совершенно… связался с такой компанией. Мы не заметили, как это началось — этот внешний вид, эта прическа… Илюша, пойми… Наверно, основные наши силы ушли на твоего брата, и он вырос человеком, у него семья, он живет совершенно самостоятельно… Илюша, что ты молчишь?

— А зачем что-то говорить? — отсутствующим голосом спросил он.

Она встала и сказала уже от двери:

— Когда-нибудь ты поймешь нас.

«Наверно, — подумал он. — Наверно, пойму».

* * * * *

Круги рвались, и жизнь летела в состоянии, близком к постоянной судороге. Легкость, с которой ему удавался его образ, была всего лишь следствием этой судороги, и это чувствовала только Кобра, и то очень смутно. И, наверно, Фантик…

Интересно, а знал ли кто на карусели, что на самом деле его зовут Дима Федоров и что вот уже десять лет он учится с Тилем в одном классе. И что еще год назад они были лучшими друзьями.

Были… Сейчас Тиль плохо помнит, как же случилось, что они пошли разными дорогами, как оказалось, что их вечные шуточки, легкость, на которой все держалось, уже не могли спасти положения. Что-то ушло. Но что? Тиль не знал этого тогда. Не знал и сейчас. Потому что старался не думать об этом, не вспоминать.

Наверно, первая тревога пришла, когда Тиль заметил, что Димка, тот самый Димка, который так часто вытаскивал его из многих щекотливых ситуаций, возникающих благодаря некоторым особенностям тилевского характера, — этот Димка слишком часто смотрит испуганно, как будто просит не делать ему больно. И когда в очередной раз Тиль лез на рожон в темном дворе или в их средней школе, где управляли сильнейшие, он чувствовал, как Димкины руки отчаянно вцепляются в его рукав, и ему приходилось стряхивать эти горячие, как будто умоляющие пальцы.

Но чем чаще били Тиля, тем меньше он боялся боли, словно с каждым ее всплеском горели в нем разумные предохранители, тем сильнее и наглее нарывался он на драки, где недостаток физической силы компенсировал верткостью и отчаянной яростью.

С Димкой было иначе. Кажется, он безумно боялся боли, и уже позже Тиль понял, что боялся он его, тилевской, боли. Наверно, даже сильнее, чем своей. Потому и бросался все улаживать и сглаживать, готов был на что угодно, лишь бы все было хорошо и сильные мира сего не трогали его и неразумного его друга Илью Савина.

— Что?! Что ты им наплел?! — крикнул Тиль однажды. — Я не собираюсь перед ними… ползать!

— Они не тронут! — отчаянно заверил его Димка. — Честное слово, не тронут. Ты заплати им… и все. Черезов заплатил и живет.

— Да пошел он, твой Черезов… подальше! Не хочу я так и не стану!

— Илья, ты не понимаешь. Ты их видел близко? Они же тебя…

— Пусть! А платить все равно не буду!

И, резко развернувшись, он быстро зашагал прочь по залитой ярким весенним солнцем улице, где по обочинам бежали ручьи растаявшего снега.

На другой день после уроков на крыльце школы его остановили четверо, и в одном из них Тиль узнал некоего Игоря Серого, который появился в их школе в этом году и на правах сильного тут же установил свои порядки.

— У нас проблемы? — спросил Серый, и его узкие глаза очень недобро посмотрели на Тиля.

— У вас проблемы, — ответил Тиль. Его взяли за плечи и настойчиво повели за школу, где находился небольшой парк. Тиль остановился, освободившись резким движением.

— Платить не будем? — спросил Серый, и усмешка раздвинула его губы. — Семейка у тебя небедная, а сумма-то — всего ничего. Денег тебе жалко?

— Не в деньгах дело, — ответил Тиль.

— А в чем?

— В принципе.

— Ну, тогда получишь не за деньги, а за принцип.

…Через десять минут он лежал лицом в грязном снегу, давился этим снегом и болью, старался подняться, но разбитые руки не слушались, и, чуть приподнявшись, он снова падал. Из носа и губ на снег падало густым и красным. Невыносимая боль в ребрах не позволяла сделать полный вдох и, задыхаясь, он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Слипшиеся ресницы наливались тяжестью, и звуки слились в один ровный гул. Поэтому он не услышал, как прибежал Димка, не слышал, о чем он говорил с Серым и его ребятами. И только когда его захлестнул новый прилив боли, он сумел понять, что кто-то разворачивает его и вытирает с его лица кровь платком. Когда же он смог встать, Димка потащил его к ближайшей колонке, у которой долго чистил его куртку и брюки от грязи, а Тиль стоял, тяжело опершись на железное основание колонки, и ему казалось, что он никогда не сможет сказать ни слова — горло было сдавлено и как будто забито грязными полурастаявшими комьями снега.

Домой шли медленно и молча. Димка нес сумку Тиля на плече, и Тиль не замечал этого, погруженный в свои мысли, свою боль. Недалеко от своего дома Тиль остановился, внезапно вспомнив, что Димке надо совсем в другую сторону.

— Спасибо, — хрипло сказал он.

— Да ладно, — Димка снял с плеча сумку, передал Тилю, и тот автоматически отметил про себя, что свои брюки Димка почистить забыл, хотя выглядели они плачевно после того, как он упал коленями в грязный снег, чтобы перевернуть и поднять Тиля. А Димка всегда был такой чистый… Внешняя чистота всегда значила для него очень много.

— Ты не бойся, — сказал вдруг Димка. — Они тебя не тронут больше.

Что-то кольнуло Тиля. Он резко повернулся к Димке и посмотрел ему прямо в глаза.

— Почему не тронут? — его голос прозвучал как-то сдавленно. — Что ты сделал?

— Да ладно…

— Нет, не ладно! Что ты сделал?

— Я… — он видел, как неловко Димке, как не хочет он отвечать, но был неумолим. И Димка, собравшись с силами, ответил:

— Я заплатил за тебя.

Первые секунды он не мог поверить в то, что услышал.

— Ты?.. — выдохнул он. — Ты заплатил за меня Серому?

— Они бы тебя убили! — со звоном в голосе крикнул Димка. — Илья!

Но Тиль смотрел на него пусто, отсутствующе. Потом молча повернулся и пошел к своему дому, не оглядываясь. И всё. На этом их дружба с Димкой закончилась, хотя было больно, гораздо больнее, чем тогда, когда друзья Серого били его ногами в школьном парке. И Тиль очень часто вспоминал легкость их детства, и ему казалось, что все можно вернуть, но что-то мешало. Он не мог простить Димке того, что тот ради его спасения пошел против его принципов.

На карусель Тиль пришел сам, услышав о ней из разговоров в Клубе. И очень скоро стал там своим, что было для него несложно. Ему казалось, что на карусель по какой-то странной закономерности приходили только те, кто мог сойтись друг с другом, и поэтому он был изумлен, возмущен, напуган, когда одна из девчонок — Ирма, подруга Владиславы — привела на карусель Димку. Тиль знал, что после распада их альянса Димка обитал в компании ребят из очень хороших семей, которых на карусели называли презрительно «мажорами». Прозвище «Фантик» он принес уже оттуда.

Они ничем не показали, что были знакомы раньше, они поздоровались и представились друг другу новыми именами. Ведь, когда они разошлись, Тиль еще не был Тилем…

Что ему оставалось еще, кроме той самой башлачевской «дури нашей злой, заповедной", что бросала его темными улицами, где ветер носился обрывками наркотического бреда и разбрасывал листья и песни, где он ловил ртом прохладный воздух и падал, падал, и все не мог упасть, как будто между ним и асфальтом была бесконечная высота, а не расстояние, равное его росту.

«Не плачь, не жалей. Кого нам жалеть?» — говорил он себе, и это снова был Башлачев, сказавший свое «Все от винта», как последнее слово… А потом он все-таки падал — мягко, как в траву…

Сядем рядом, ляжем ближе,
Да прижмемся белыми заплатами к дырявому мешку.
Строгим ладом, тише, тише,
Мы переберем все струны да по зернышку… [4]

Надо было вставать и идти. Он вставал и шел. И шептал — сначала как молитву, потом горько и с жалостью: «Леся…»

А потом увидел на улице компанию гопников. И среди них — Фантика. Или Димку? Нет, Фантика.

И, повинуясь злому порыву, не раздумывая ни секунды, он подошел к этой приятной компании и весело сказал:

— Привет, Фантик. Ты теперь к этим перетусовался?

И тут же узнал этот испуганный умоляющий взгляд, и это только придало ему сил и злости.

Они были недалеко от карусели, днем, когда еще никто не собирался.

— Ты че, крутой, что ли? — спросила его лысая личность в кепке, и он ответил:

— Да уж покруче вас.

— Ну-ка постой, — его окружили. — Ты базар-то фильтруй.

— Да? — страх в глазах Фантика придавал ему отчаянности. — А вам не завернуть?

— Илья, не надо! — выдохнул Фантик. — Илья!

Но было уже поздно. Тиль мог ничего не говорить — то, как он стоял, как смотрел, то, что у него были длинные волосы, уже решило дело.

Когда его начали бить, Фантик заметался на месте, и один из гопов сказал ему:

— Тоже хочешь? Тебя еще не трогали, вот и молчи.

Кажется, он их уговаривал, что-то говорил, просил, один раз даже схватил кого-то за рукав стандартного спортивного костюма, но его оттолкнули. А потом он суетился вокруг Тиля и, когда уже собрались ребята, вызвал «Скорую». А Тиль только горько смеялся вперемешку со слезами в прижатые к лицу ладони…

* * * * *

…Поздно ночью он встал и пошел на кухню, потому что захотел пить. В гостиной снова дрожал голубоватый свет, и отец, воровато сжавшись в кресле, смотрел на экран, где изнемогала от известного желания обнаженная особа. Звук был убран. Видимо, почувствовав взгляд Тиля, отец вздрогнул и обернулся. Они встретились глазами, и Тиль увидел во взгляде отца страх. С тяжелым сердцем он вернулся в свою комнату, достал спрятанные в ящик стола сигареты и забрался на подоконник.

Дым синеватыми перетекающими очертаниями уходил в открытую форточку и терялся в ночной темноте за окном.

Когда больно, темнота поможет спрятаться. Не от себя, конечно. А в темноте будет огонь — костер у карусели. Потому что карусель была единственным неразорванным кругом…

— Илья, — негромко сказал отец, остановившись в дверях его комнаты, — Илья, что… Ты что, куришь?

— Да, — так же негромко ответил Тиль. — И пью тоже.

— А… зачем?

— Не знаю.

— Илья…

— Все в порядке, папа. Мужчины должны понимать друг друга. Мы ничего не скажем маме.

— Я не о том.

— Да?

— Да. Илья, послушай… То, что ты сейчас делаешь, — это не выход. Ты вцепился в эти подручные средства и тебе кажется, что без них ты не справишься. А потом ты не справишься с ними. Найди силы в себе.

Два шага налево, два шага направо… А за окном — ночь. Всего лишь ночь. Пустота.

Разорванный круг не разорвать второй раз.

«Илья, не надо! Илья!»

— Да, папа, я знаю. Ты иди спать, а то мать проснется, а тебя нет…

— Илья, пойми…

«Илья, не надо!..»

«Илюша, мы хотим тебе только добра…»

«Это возрастное, Тиль…»

«А ты думаешь, что в сказку попал?»

Что это?.. Это листья. Осень. Время такое — тоска.

«Ты с ума сошел! Тебе же всего семнадцать!»

Ты что-то помнишь? Чего-то не сможешь простить?

— Спокойной ночи, Илья.

— Спокойной ночи, папа.

Огонь… Ты видишь огонь? Карусель — единственный круг, который еще не разорван. Вера.

Правда, смешно? Люди верят в Бога. А твой Бог — карусель, и ты веришь в нее. А почему? Ради чего?.. Фантик? Леся? Ведь нет. Это просто вера, слепая, как и любая истинная вера…

И замрут чьи-то руки, блеснув золотыми колечками. Безнадежно замрут.

* * * * *

Снова горел костер, и все сидели вокруг на железных перекладинах карусели и вели неторопливый разговор, а самих, наверно, мучила одна мысль — исчезла Леся. Вот уже несколько вечеров Леся не появлялась, чего раньше не было. И от этого было холодно и неуютно. Потому что они верили, что все будет хорошо, пока Леся с ними. Леся несла мир и покой. Сейчас Леси не было. Когда расходились, Тиль спросил у Кости, где Леся, и Костя ответил едва слышно:

— Я не знаю…

И когда Тиль шел домой сквозь пасмурный осенний вечер, ему впервые за много месяцев было страшно.

Потому что круг рвется, когда исчезает человек…

* * * * *

В Клуб, где в тот вечер выступала группа «Ворота в Лету», Леся не пришла. Тиль не хотел об этом думать. Он прыгал у сцены, он пил, он вдруг, совершенно неожиданно для себя, начал крутиться около Владиславы, и вскоре она сидела на его коленях в баре, куда время от времени забегала веселая Кобра. «Чудесное существо — Кобра», — подумал Тиль. Напротив него за столиком сидел Фантик, окруженный девочками. Тиль старался не смотреть в его сторону.

Но потом внезапно стало страшно, и в ладонях возникло странное ощущение, будто кто-то отчаянно вцепился в них, из последних сил стараясь удержаться.

Два шага налево, два шага направо…

Тиль взял Владиславу за талию и убрал с колен, встал и очень быстро пошел прочь. И уже в гардеробе услышал:

— Илья! Илья, постой!

Он остановился и увидел Фантика.

— Илья, — задыхаясь, сказал Фантик, — что-то случилось? Говорят, Кобра выскочила, как ошпаренная… Что это, Илья?

Вспышка — стая ворон над каруселью.

— Я не знаю.

И снова бег, по улице, прочь, изо всех сил…

Туда, где рвался последний круг…

——————————

[1] Текст Александра Башлачева

[2] Текст Александра Башлачева

[3] Автор стихотворения — А. Плесовских

[4] Текст Александра Башлачева

——————————

1997 г. © Наталья Сергеева

<< Глава II      ::      оглавление      ::      Глава IV >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites