главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Глава IV      ::      оглавление      ::      Глава VI >>


МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

Глава V. Порог (Алька).


В этом месте все начиналось с тепла,
Но кто-то из нас догорел.
Лишь теперь я вспомнил о том,
Что память моя цела.
Я не из тех, кто остается с тобой, но не у дел,
И, чтобы остаться в живых, я седлаю коня…
…Возможно, эта болезнь заразна —
По-моему, это что-то в воздухе или в крови.
Кто мои спутники? Их не видит никто.
Они скачут навстречу и по другому пути.
Когда ты мне говоришь: «Я потеряла тебя»,
Я отвечаю: «Пропажа — повод что-то найти».
Я хотел подождать тебя,
Но ты со мной не пошла.
Стрелять уже поздно.
Просто дай мне уйти…
Алексей Зайков «Прощание»
1995 г.

— А что ты об этом думаешь? — спросила вдруг девочка, та, что недавно приехала. Она сидела на карусели и смотрела на Альку своими черными и огромными глазищами. И только по этому взгляду Алька понял, что обращаются именно к нему.

— Что ты об этом думаешь? — повторила она, и он спросил:

— О чем? — потому что не слышал, о чем они говорили до этого. Не слушал. О чем он думал?

Ему тогда пришла в голову вполне закономерная мысль — о том, что вороны обычно селятся над мертвым местом. Алька осмотрелся и заметил, что все они думали именно об этом… Кроме, разве что, той девочки, Динки. Тревога не коснулась ее. Но Алька почему-то знал, что поймет и она. Только, наверно, позже…

Алька относился к жизни философски. «Неприхотливый детеныш», — назвала его как-то Вера. Наверно, она была права.

Алька с матерью жили на окраине города в жуткого вида здании, не похожем на новенькие девятиэтажки «новых» микрорайонов. В этом доме сохранилось такое явление, как коммунальная квартира. Длинный коридор с рядом дверей, общая кухня и душ и одна комната с отгороженным шкафом углом, где стояла мамина кровать — это был мир, в котором жил Алька. Говорливые соседи, сплетни и пьянки на кухне, пустой двор с мусорными баками и воющим ветром — это было, но практически не имело значения. Очень скоро Алька с мамой должны были переехать в другую квартиру, более удобную, но и это шло стороной для Альки. Он обладал способностью очень быстро приспосабливаться к обстоятельствам и обстановке и устраиваться по возможности удобно.

Отца своего Алька не помнил, знал только, что тот был молодым и достаточно неформальным представителем своего поколения. Они с мамой разошлись сразу же после рождения Альки.

Мама же работала на хорошей работе, была еще молодой и красивой. И достаточно легкой, чтобы выделяться из толпы замученных, злых людей. Она одевалась в невесомое и пестрое, с неизменно расстегнутыми верхними пуговицами на рубашках и блузках; она всегда куда-то торопилась, как летела; от нее как будто исходил аромат чего-то экзотичного и немного развязного. Даже украшения на ней были легкими, и косметики был самый минимум. И Алька отлично понимал, что были мужчины, и не один, и не два, наверно. Иногда мать не ночевала дома (что случалось нечасто), говорила, что это по работе, а потом появлялась веселая, с трофеями для Альки — яблоками или конфетами. Алька относился к этому спокойно. Он жил совершенно самостоятельно, и мама была его другом. Когда в четырнадцать лет Алька отрастил волосы до плеч, мама сказала ему:

— Смотришься. Захипповал?

— Просто нравится, — ответил Алька.

— Самый лучший ответ. Теперь готовься к битве за свою индивидуальность.

Битвы практически не было. Каким-то чудом Алька избегал неизменных осложнений, возникающих при излишней индивидуальности одного из представителей рода человеческого. В школе его не трогала администрация, так как мальчик хорошо учился и ни в каких беспорядках не участвовал. Так же как и не проявлял, впрочем, абсолютно никакого интереса к классным часам, школьным концертам и прочей самодеятельности. Директор школы, человек с чувством юмора, иногда вызывал его к себе в кабинет и насмешливо отчитывал за прогулы и прическу, отлично понимая, что все экзамены Саша Калмыков сдаст удачно и прическу менять не будет. «Крутая» школьная братия сначала взялась было за Альку: его подстерегали, «давили базаром», иногда били, «ставили на счетчик». Алька молчал и ждал, чтобы все закончилось скорее. Но требуемых денег не приносил. И — что удивительно — от него отстали. И даже появилось что-то похожее на уважение: в классе его не трогали, часто просили «заговорить зубы» какому-нибудь учителю, чтобы отсрочить для кого-нибудь вызов к доске или самостоятельную работу. Чувством юмора бог Альку не обидел, и проходили такие уроки необыкновенно весело.

А потом появилась карусель. Альку привел туда Юрик — они учились в одной школе.

А год назад в жизни Альки появилась Вера.

Это было осенью, вечером, когда он ехал из школы домой, пристроившись на самом дальнем сиденье автобуса и глядя за окно. На одной из остановок его внимание привлекла шумная компания молодых, дорого и стильно одетых людей. Они смеялись и были, кажется, немного пьяны. От их красивой стаи отделилась темноволосая девушка и побежала к автобусу. Ей вслед замахали руками, закричали: «Счастливо, Вера!» — и даже попытались что-то спеть. Когда автобус тронулся, девушка еще долго, подбежав к самому последнему окну, махала руками оставшимся на остановке друзьям, потом упала на сиденье рядом с Алькой, обдав его ароматом тонких духов вперемешку с вином. Люди в автобусе оглядывались на нее осуждающе. Подошла утомленная женщина-кондуктор. Девушка стала торопливо рыться в сумочке, но, кажется, не обнаружила ничего.

— Вы знаете, — улыбаясь, заговорила она, — у меня нет денег.

В ее глазах еще искрились звездочки прошедшего праздника, известного только ей и оставшимся на остановке, но кондуктор была уставшая и злая и ей было все равно.

— Выйдете на следующей остановке, — мрачно сказала она.

— А может, все-таки можно проехать? Мне недалеко…

— Ишь чего захотела! Много вас таких. Если для всех делать исключения..!

И тогда Алька испугался. Ему показалось, что еще пара таких равнодушно-злых фраз — и праздник в глазах этой незнакомой девушки растает, и она выйдет на следующей остановке и пойдет прочь уже усталая, униженная, такая же, как эта кондукторша… И тогда Алька вытащил из кармана несколько монет и протянул кондукторше.

— За девушку, — коротко сказал он.

— Что вы, не надо! — вскинулась та.

Кондуктор молча взяла деньги, отдала билет и ушла. Девушка повернулась к Альке.

— Спасибо огромное, — сказал она, ослепительно улыбаясь. — Меня не выбросили за борт. Я у вас в долгу.

— Да, если мы не попадем в аварию, — ответил Алька.

— Да вы оптимист!

— Вы тоже заметили?

Девушка рассмеялась, и пассажиры снова посмотрели на нее с осуждением.

— Вера, — представилась она Альке.

— Саша.

У нее было тонкое смуглое лицо, прямые черные волосы и веселый взгляд больших черных глаз. Было ей, наверно, лет двадцать-двадцать три, она была одета в длинный черный плащ. Еще Алька заметил на ее узких, очень красивых руках множество серебряных колечек.

— Послушайте, Саша, — Вера вдруг встрепенулась, — а что если… Вы меня спасли, а я вас сфотографирую!.. Нет, это правда, я фотограф, профессиональный фотограф! Давайте? Только у меня сейчас аппаратуры нет, давайте завтра встретимся где-нибудь…

Алька пожал плечами. К фотографированию он относился равнодушно, разве что ради встречи с этой симпатичной девушкой… Вера вышла из автобуса, махнув Альке на прощание рукой, и торопливо пошла в темную глубину дворов.

Они встретились на следующий день в условленном месте — на остановке около его дома. Вера выглядела совершенно иначе в черных узких джинсах, свитере и куртке, с сумкой через плечо; она была так же подвижна и весела, но на этот раз в ней появилось то твердое и решительное, что Алька так ценил в людях — стержень. Позже Алька заметил, что это появлялось в ней всегда, когда она брала в руки фотоаппарат.

В тот день она вела его куда-то и говорила на ходу:

— У меня скоро даже выставка будет… Я сразу в трех журналах работаю, не на ставке, конечно, — как вольный художник, интересно это. Просто они сейчас все дают материалы по молодежи — и как-то однобоко смотрят. Все наркоманы и бандиты или на скрипках играют. Без оттенков. А я давно хотела найти кого-нибудь, желательно неформала… — ты ведь неформал? — чтобы он был не такой, как все… чтобы выделялся даже среди своих.

Они остановились около полуразрушенного здания синагоги, и у Альки захватило дыхание. Он увидел четыре кирпичные стены высотой в два этажа с полностью разрушенными перекрытиями и пустыми глазницами окон и арок входов. Пол был тоже разрушен, и четыре стены охватывали яму, заросшую высокой травой, из которой жутковато торчали какие-то кривые балки. Крыши не было.

— Иди туда, — сказала Вера, доставая из сумки фотоаппарат. — Просто иди…

Он медленно пошел и, остановившись на линии входа, обернулся. И так удачно падал свет, что казалось, будто он остановился на какой-то грани, он сделает шаг, потому что иначе ему нельзя, но впереди солнце заливало светом балки, сухую траву и полуразрушенные стены, и этот свет и тень четко обрисовывали острый Алькин профиль, плечо, руку, которой он осторожно коснулся стены. Вера снимала и дальше, только именно этот снимок был выбран ею как лучший, именно он попал на выставку, им восхищались знакомые и неопределенно усмехались критики. Он назывался «Порог».

Позже, застегивая футляр фотоаппарата, Вера сказала:

— Александр, а вы знаете, что вы на редкость фотогеничны?

— Возможно, — ответил Алька и взвесил в руке сумку, которую она собиралась нести. Сумка оказалась довольно тяжелой, и Алька автоматически повесил ее на свое плечо.

— Я провожу вас, — сказал он спокойно.

И Вера улыбнулась, потому что появилось в нем в тот момент что-то очень уверенное, взрослое, чего порой не хватало мужчинам старше и опытнее. Что так нравилось Вере…

…Это была осень, такая же ясная и роняющая золото, как и эта. И тогда, как и сейчас, ничто не предвещало беды.

* * * * *

— Кстати, как хоть ты учишься? — спросила мама внезапно. Она сидела в кресле, вытянув ноги, и смотрела телевизор. Алька стоял у электрической плитки, установленной в районе двери, и готовил ужин. По вечерам они с мамой предпочитали не выходить на общую кухню.

— Нормально учусь, — ответил Алька слегка удивленно. Класса с шестого мама абсолютно перестала интересоваться его учебой.

— Молодец. А личная жизнь?

— Помаленьку.

— Такой видный парень — и помаленьку? Почему это?

— Именно потому что видный.

— Не мудри, солнышко. Ожидание идеала в наше время чревато серьезными разочарованиями.

— В наше время все этим чревато. И твой ужин, кстати, если мы и дальше будем говорить на щекотливые темы.

— Не вздумай снова сыпать свои приправы!

Стук в дверь прервал их разговор, и Алька удивленно посмотрел на маму. Она пожала плечами. Алька открыл, и перед ними предстал молодой мужчина в дорогом полупальто, с тонким породистым лицом, весь будто сошедший с картинки модного западного журнала. В его затянутых в изящные перчатки руках красовался дорогой букет роз в красивой магазинной упаковке. Оглянувшись на маму, Алька увидел, как она медленно поднимается с кресла и лицо у нее становится растерянно-восхищенным.

— Вот я и нашел тебя, Юлия, — сказал мужчина, входя. Он протянул маме букет и поцеловал ей руку. Потом взглянул на Альку.

— Это Саша, мой сын, — улыбаясь, заговорила мама. — Саша, это Анатолий Викторович, мой коллега.

— Очень приятно, — бархатно сказал Анатолий Викторович.

— Мне тоже, — Алька взял книгу Хайнлайна, стакан с чаем, бутерброд и сказал от двери:

— Мам, я на кухне поужинаю.

И, уходя, успел уловить слова гостя:

— Юля, у тебя крайне понятливый сын…

Ужинать ему пришлось около трех часов. Кухня была довольно просторной и почти пустой и ощущение оставляла нехорошее. Алька углубился в чтение, постаравшись отключиться от этого. Он умел довольно неплохо отключаться. В это время на кухне появилась молодая особа двадцати лет, жившая с матерью в комнате по соседству и работающая продавцом в коммерческом ларьке. Звали ее Лариса.

Она потрепала Альку по волосам и участливо спросила?

— Выставили?

— Нет, я ушел сам, — манерно ответил он.

— Скучаешь? А может, пойдем ко мне? Со мной не скучно…

Он посмотрел на ее затянутое в узкий халатик тело — мечту соседа-пьяницы дяди Миши — и сказал грустно:

— Верю. Но знание дороже.

— А чего это? — она посмотрела на обложку книги. — Это про что?

— Про штангенциркуль.

И Алька уткнулся в книгу, дав понять, что разговор окончен. Лариса не обиделась: подобные диалоги происходили между ними с первого дня знакомства, и она продолжала заманивать его в свою комнату просто по привычке.

…Когда гость Анатолий Викторович уходил, он заглянул на кухню и сказал:

— До свиданья, Саша.

Вернувшись в комнату, Алька остановился, прислонившись спиной к двери, и задумчиво посмотрел на маму. Она сидела в кресле, счастливо улыбаясь.

— Александр, — торжественно сказала она, — кажется, твоей матери повезло.

— С какой попытки? — спросил Алька.

— Не ехидничай, а то лишу наследства.

— Ничего, я проживу без этого чайника.

Мама внимательно посмотрела на него.

— Судя по выражению твоих глаз, ты собираешься улизнуть?

— Так точно, — Алька посмотрел на часы. Девяти еще не было.

— Ночевать придешь?

— Не факт.

Мама усмехнулась:

— А говорил: «Помаленьку»…

* * * * *

…Был вечер, и, обогнув пятиэтажку, Алька посмотрел в одно из окон третьего этажа. Окно светилось красным светом. Это означало, что Вера работала. Алька пошел к подъезду.

Вообще-то Вера не терпела никого рядом, когда печатала, но однажды заметила к собственному удивлению, что Алька ей ничуть не мешает. Даже напротив, с ним было спокойнее. Вера дала ему ключ от своей квартиры, чтобы он не отрывал ее от работы звонком; он приходил, неслышно ступая, готовил чай себе и ей, проходил в комнату, где шла работа и забивался в глубокое кресло, задумчиво глядя на лицо Веры, измененное красным светом.

Вера была в такие минуты прекрасна, как любой мастер, занятый своим делом. Она презирала ставшие модными самонаводящиеся фотоаппараты «Kodak», называя их неприличным словом, и снимала старым «Зенитом-ЕТ». Она пристально смотрела на лист фотобумаги, отсчитывая время, когда бумага находилась под светом, по секундам, но какие у нее выходили снимки! Она училась в университете, но вряд ли это захватывало ее так же, как священнодействие над фотоувеличителем в комнате, полной красного цвета.

…И на этот раз он так же прошел, не включая свет, в ее комнату, где она снова колдовала над реактивами.

— Привет, — сказал он.

— Привет, Саша, — отозвалась она, не отрываясь от работы. — Как жизнь?

— Нормально, — Алька сел в кресло, наблюдая за ловкими движениями ее пальцев, блестевших серебряными колечками.

— Что печатаешь?

— Не спрашивай лучше… Их переклинило на прозу жизни.

— Кого «их»?

— Начальство, вестимо…Слезно попросили отыскать художественную аварию… Чтобы много крови. Единственный в городе цветной журнал, не просто так… Как будто я им на ставке, чтобы по вызову работать.

— Но ведь делаешь.

— Подвернулось. И оказалось интересно.

…Ему было здесь хорошо, очень хорошо. Он умел так жить — довольствуясь малым. Тогда еще мог.

— Послушай, Вера… — негромко начал он и замолчал.

— Что? — движения пальцев замедлились, она взглянула на него.

— Да так… подумалось. Мы на литературе проходили всяких классиков, и литераторша наша все отмечает — здесь параллель с реальной жизнью автора, и здесь, и здесь…

— Ну и что?

— Сам не знаю. У них, кажется, одним из признаков мастерства считается взять свою собственную боль, сделать из нее конфетку да подать человечеству. Зачем? Такие опыты над собой — чего ради?

— Ради нас, наверно, — ответила Вера задумчиво.

— А нам это надо? Мы — это масса, социум…

— Все вместе. А по отдельности? Понимаешь, — Вера повернулась к нему, и в ее глазах зажглись красные сумрачные точки, — мы все боимся боли, ты заметил? Бережем себя, несчастных. Вот потому и стараемся быть циничными и независимыми. И боимся привязываться, чтобы потом не было больно, хотя у этой боли порой вероятность один к ста. Тех, кто готов рискнуть, уже почти не осталось.

— Рискнуть — и что?

— И полюбить хотя бы. Плюнуть на боль. Потому что она ведь каждому изначально отмерена, и если от нее убегать, то она все равно догонит, и будет еще хуже.

— А ты?

— А что я?

— Как живешь ты?

— Как все, к сожалению. Нет у меня такого морального авантюризма.

Порой Альке казалось, что он никогда не видел ее комнаты при нормальном свете — настолько врезался в память красный полумрак, быстрые руки Веры с серебряными колечками, черно-белые, очень контрастные снимки каких-то людей и стен. И так далек и полузабыт был прошлый май, когда он шел к Вере и встретил ее по пути. Она шла под руку с молодым человеком весьма самоуверенного вида.

— Привет, Саша,- неловко сказала Вера. — Ты ко мне?

— Нет, — ответил Алька, избавив ее от необходимости объяснять ему, что к ней сейчас нельзя, от неловких оправданий, противных обоим.

Тогда он пошел на карусель, потому что в такие минуты она была единственным спасением. Ему было очень горько, хотя ничего у них с Верой не было и — теперь он понял это особенно ясно — не могло быть.

«Неужели я не могу как-то отвлечься? — подумал он. — Зачем мне все это нужно? Зачем я бегу за тем, чего никогда не догоню?»

И вот тогда к нему подошла симпатичная зеленоглазая девочка и сказала, улыбаясь:

— Не одолжите ли курточку? Мне холодно…

* * * * *

Он думал о карусели, как о выходе. Приходя туда, он погружался в иную форму восприятия жизни. Что бы там не происходило — нашествие ли окрестных гопников, или визиты обеспокоенной милиции — это не затрагивало то состояние покоя, в котором находился Алька на карусели. Кажется, это было именно то, что он искал — тепло и легкость. Здесь он не был должен ничего и никому, и ему тоже никто не был должен. Здесь не надо было ни о чем думать, и самые сложные вопросы решались сами собой или просто забывались. Ему нравились эти люди, нравилось то, что они говорили и делали. С ними было связано многое — и как он тащил до общаги пьяную Кобру, окуная ее в снег; и то, как его прижали к стене Клуба гопы, а на помощь уже мчался Тиль; и песни приезжей Динки; и ироничные, не лишенные цинизма, теории Князя; и Владислава…

Это было интересно, весело, и — главное — очень легко. Они встречались только на карусели, и все шло по известному сценарию: сначала «не одолжите ли курточку?», потом легкие объятия, потом проводить до дома… Потом поцелуй поздним июльским вечером в ее дворе под козырьком подъезда, и тогда она перевела дух и сказала:

— Вот увидит отец…

Потому что ее окно было на втором этаже и бледно светилось. Но стало уже понятно, что не боялась она ни отца, ни черта с рогами. Иначе она не позволила бы еще раз поцеловать себя, на этот раз — дольше…

— Ничего себе, — оценила она, оторвавшись от его губ, — Умеешь… Не зайдешь в гости?

— Да нет, поздно уже, — ответил он.

Конечно, такие отношения требовали логического продолжения, и одни поцелуи нынче мало кого устраивали. Но с продолжением Алька не торопился, благоразумно избегая сборищ на квартирах, где много свободных комнат и выпивки и так легко потерять контроль над собой. Тем более что Владислава хотела от него именно этого. Но ему казалось, что если он позволит себе это, то будет должен ей что-то, будет привязан к ней. Конечно, это было бы даже хорошо… если бы он любил ее. Но то, что он испытывал к ней, было легким ощущением теплоты и мимолетного счастья, какое дарит полет листа с ветки, луч солнца в пасмурный день, прикосновение волн к коже, ощущение самой жизни.

Конечно, она, как и большинство девушек, видели в нем что-то свое. Может, он напоминал ей кого-то, может, она придумала себе какой-то образ… Он позволял ей видеть это, тем более что от него в этом случае не требовалось никаких усилий. Красивая девочка, что-то новое в жизни… и граничащее с криком желание не вспоминать о Вере.

…Она нашла его сама. Спустя месяц, который он прожил, как в другом мире, она окликнула его на автобусной остановке. Алька не обладал необходимым для невольно создаваемого им образа идиотически-влюбленным взглядом. Вот и тогда он смотрел на Веру спокойно и пусто, а она подошла, решительная и красивая в ярком солнечном свете.

— Здравствуй, Саша, — сказала она. — Куда ты исчез?

— Дела, — ответил он.

— И только это?

— А что еще?

Нет, он никогда не говорил, что именно ему не нравилось. Он просто закрывался со всех сторон.

— Может, зайдем ко мне? — спросила Вера. — У тебя есть время?

— Как сказать, — Алька безразлично повел плечом.

А внутри у него бился вопрос, тысячи, миллионы вопросов: зачем? зачем?! зачем?!! Он бы нашел в себе силы не вернуться, он уже почти вычеркнул ее из своей жизни… Зачем она нашла его?..

А за день до этого был Клуб, играла очень хорошая группа, и Владислава сказала:

— Пойдем потанцуем.

— Я не умею, — ответил он.

— Я тоже,- рассмеялась она.

И утащила его на медленный танец, и они танцевали, неловко и смеясь, потом поцеловались, больше в шутку…

— Саша, — черные Верины глаза прикоснулись к его сознанию бархатной тенью.

— А тебе ничего не скажет этот… в пальто? — равнодушно спросил Алька.

— Нет, — ответила Вера.

А потом тихо сказала:

— Саша, ты мне нужен.

— Поехали, — спокойно отозвался он.

И Вера думала, что «ты мне нужен» это не «я люблю тебя», что он все поймет, и она не будет виновницей еще одной горькой ошибки…

* * * * *

Этой осенью, вернувшись из школы раньше обычного, Алька еще в коридоре услышал отголоски разговора из их комнаты.

— Нет уж, дорогая, давай выясним все до конца, — донесся до Альки вроде бы спокойный, но с прорывающейся истеричностью голос Анатолия Викторовича. — Откуда у тебя твой сыночек?

Алькина рука с ключом опустилась сама собой. Он замер возле двери, как столб, понимая, что нужно уйти, что нельзя это слушать…

— У тебя нет мужа, — продолжал Анатолий Викторович, — и никогда не было. А мальчик есть. И, судя по его и твоему возрасту, это был ранний подарочек.

— Прекрати, — напряженно сказала мама.

— И не подумаю! Милая, если бы ты видела себя со стороны! Ты ведешь себя, как… от тебя же веет вседозволенностью! Ты не задумывалась над тем, почему именно тебя, а не Лиду Красину, например, все мужчины нашего учреждения раздевают глазами?

— Потому что раздевать Лиду Красину даже глазами страшно.

— Нет, потому что она ведет себя прилично и не позволяет себе хихикать со всеми подряд! Почему ты не можешь быть такой, как она?

— Потому что я не хочу быть такой, как она!

— А ты знаешь, как называются такие, как ты? Хочешь, я тебе скажу?

Алька не выдержал и распахнул дверь. Мама сидела в кресле, откинув голову. Анатолий Викторович стоял напротив. При виде Альки по его красивому лицу пошли складки.

— Понятливый мальчик, — нервно засмеялся он. — Очень понятливый. Видимо, привык.

Он вышел, почти выбежал, и Алька увидел, что мама не плачет. Лицо ее было застывшим, мертвым. Лучше бы она плакала…

— Мама, — он подошел к ней, — Не слушай его.

— Да нет, — негромко ответила она. — В чем-то он прав. Хотя не во всем, конечно.

— Мама, — он посмотрел ей в глаза. — Разве он нам нужен? Разве мы не проживем без него?

— Да что ты… — мама нервно засмеялась. — Проживем, конечно. Столько жили… Это я на самом деле во всем виновата. Размечталась…

Она встала, поправила волосы, и этот ее жест больно кольнул его своей обреченностью. Потому что так же поправляла волосы Владислава. Это было в Клубе во время их последнего разговора, в темном углу под лестницей. Он не помнил, как они заговорили об этом: как всегда с Владиславой, он отдался на ее волю, они были в баре, и в зале, а потом как-то оказались внизу, и он пришел в себя, когда услышал, что она говорит ему:

— …да, вот так… Алька, ты меня слышишь?

— Нет, — одними губами ответил он.

— Я тебя люблю, — повторила она уже громче.

Он молчал, и она начала говорить быстро и горячо. Что-то о том, что у нее много чего было, о многом не хочется вспоминать, и вот теперь в ее жизни появилась нить смысла, а то она уже не знала, что ей делать, потому что казалось, что все уже потеряно… Он молчал, и постепенно ее речь становилась все более отчаянной.

— Почему ты молчишь? Скажи же хоть что-нибудь!

— Что сказать? — отозвался он. В это время для него рушился мир.

— Хоть что-нибудь!

— Зачем?..

— Ты… — ее голос сорвался. — Ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь? Ты не человек, ты… дерево какое-то! Господи, да что же мне делать?!

Она рванулась, чтобы убежать, и только сейчас заметила, что он держит ее за руку. Крепко держит.

— Пусти! — крикнула она. — Пусти! Я тебя ненавижу!!!

Его пальцы разжались, и Владислава исчезла. Он откинул голову на шершавую стену, и сердце его стучало бешено и гулко. Он совсем не хотел делать ей больно. Он не мог даже предположить, что так далеко для нее зайдет та забавная игра, которую она же начала три месяца назад, в мае.

Он уходил тогда из Клуба, унося в себе эти ее слова о том, что она его ненавидит, они жили в нем все последующие дни: дома, на карусели, у Веры… И еще одна мысль вызывала усмешку. Он просто понял, что если бы Вера не нашла его незадолго до этого, он не отпустил бы Владиславу…

Разговора с Лесей Алька почти не помнил. Он не имел значения, кроме единственной важной информации: с Владиславой все в порядке, Леся позаботится о ней, и те слова не были правдой. Если Леся бралась кому-то помогать, за этого человека можно было не волноваться. Хотя все-таки неуютно ныло сердце, когда он видел Владиславу на карусели, он чувствовал свою вину, но уже ничего не мог сделать…

Молчание и спокойствие сопровождали его жизнь, он был созерцатель по натуре. Когда приходило время карусели, жизнь наполнялась особенным смыслом.

Ощущение уюта и защищенности на карусели пошатнулось, когда исчезла Леся. Как будто сильнее подул холодный ветер…

В тот день, когда пришла беда, Алька единственный не почувствовал ее. Он, как обычно, стоял у сцены и слушал «Ворота в Лету», а когда собрался домой, вдруг заметил, что никого из карусельщиков в зале уже нет. Алька не ощутил тревоги. Он решил, что они пошли на карусель, как всегда, впрочем, после Клуба. У него не было времени. Он торопился домой.

…В коридоре пахло капустой и сыростью. Открыв дверь, Алька шагнул в комнату и увидел маму и Анатолия Викторовича. Вот кого давно не было! С той самой памятной сцены… У мамы было радостное, заплаканное лицо, она вскочила навстречу Альке и быстро вывела его в коридор.

— Солнышко, понимаешь, он вернулся, — торопливо зашептала она, — совсем вернулся… Я так счастлива, Сашка, так счастлива!..

«Мама, — тоскливо подумал Алька, — мама, мы не нужны этому человеку!». Но, посмотрев в ее сияющие глаза, он ничего не сказал.

— Саша, и еще… — мама заговорила уже немного неловко. — Нам с Анатолием надо поговорить… о многом… Саш, ты не мог бы переночевать где-нибудь… у друзей?

— Наверно, — ответил Алька, и внутренне поежился от предчувствия ветра. — Только я возьму учебники… на завтра.

Когда он собирал сумку, Анатолий Викторович изо всех сил старался не встречаться с ним глазами. Алька обернулся и уже от двери сказал ему:

— До свидания

В коридоре счастливая мама поцеловала его в лоб и сказала:

— Спасибо, Саша. Ты такой понятливый…

«Понятливый мальчик»… Алька невесело усмехнулся.

Он вышел из дома и торопливо пошел к остановке. Карусель! Сейчас на карусели должны были уже собраться люди, которые бы «вписали» бы его на ночь…

Еще издали его удивило то, что не было видно между деревьями привычного огонька. А ведь было уже темно… Алька пошел быстрее. И то, что он увидел, выйдя на знакомую детскую площадку, пригвоздило его к месту. Карусели не было.

Детская площадка была полностью разрушена, среди деревьев валялись обломки наволочек, тонкие березки были сломаны. И посреди всего этого сиротливо лежала сломанная карусель. И никого рядом не было… Только тоскливо, очень тоскливо завывал ветер…

— Господи… — едва слышно шепнул Алька, и над обломками его маленького негромкого мира снова поднялась тревожная воронья стая. И никого не было… Никого…

Обычно в это время на карусели был самый разгар веселья…

Алька торопливо пошел к телефону-автомату. У Тиля, кажется, родители не очень-то радовались вечерним вторжениям, где была Кобрина общага, Алька не помнил. Юрику он не дозвонился. Оставалась Вера…

Он уже не раз ночевал у нее, когда она работала…

Вера была его последней надеждой.

* * * * *

Прежде чем войти в подъезд, Алька по привычке обошел дом и посмотрел на окно Веры. Оно светилось красным. Алька облегченно вздохнул.

На лестнице было темно и тихо. Алька неслышно открыл дверь, шагнул в прихожую. В квартире было темно, только из приоткрытой двери Вериной комнаты падал бледный красный свет. Алька снял ботинки и бесшумно пошел к этой приоткрытой двери, и уже виден был стол с фотоувеличителем, но Веры за столом не было. И вдруг из комнаты раздался негромкий счастливый смех и разговор — почти шепот. Алька остановился.

— Тебе хорошо? — спросил мужчина.

— Да, — ответила Вера, и Алька не захотел узнать ее голоса. — А тебе?

— С тобой мне всегда хорошо.

— Ты меня мало знаешь.

— Что мешает познакомиться ближе?

— Куда же ближе?

— Я не о том, Вера.

Вера… Он назвал ее по имени, значит — это действительно Вера… Конечно, было ясно, что происходило в красной комнате, и Алька отступил к стене, ища в себя хоть каплю сомнения. Он не хотел окончательно поверить в то, что было так очевидно с самого начала… И внезапно понял, что будет завтра. Завтра Вера неловко попросит его не приходить по вечерам, а потом, когда наступит очередной перелом в ее отношениях с тем, кто был сейчас с ней, она снова найдет Альку, найдет в тот момент, когда он почти успокоится… И так будет продолжаться до бесконечности. Он вспомнил Владиславу, подумал о ней и едва не заплакал. Он знал, что возврата к ней нет, потому что он не любил ее, как Веру, а прошлая игра с ней была теперь невозможна, потому что она-то его любила. Он вспомнил боль в ее глазах… Скольких еще он вот так использует, чтобы заглушить свою память и боль? Так же, как использовала его Вера… Так же, как использует кого-то сейчас Владислава… Надо было разорвать эту мучительную цепь раз и навсегда.

Алька осторожно отошел от двери, надел ботинки, положил на полку перед зеркалом ключ от Вериной квартиры и осторожно вышел в сырую темноту подъезда.

Щелчок замка был услышан в квартире.

— Что это? — спросил мужчина удивленно.

— Не знаю, — Вера встала, накинула халат. — Сейчас посмотрю.

— Может, лучше я?

— Да нет, это вряд ли опасно.

— Постой… у кого-то есть ключ от твоей квартиры?

— Нет, конечно, что ты…

Вера вышла в коридор, осторожно дошла до двери. Никого не было. Уже повернув обратно, Вера увидела ключ. Тот самый, Алькин… Она, конечно, догадывалась, что приходил именно он, но старалась об этом не думать. Сейчас же от правды некуда было скрыться, и Вера сжимала в кулаке ключ и тихо шептала:

— Господи… Саша…

Конечно, она знала, что он ее любит, знала, что он все понял, знала, как ему больно…

— Вера, что-то случилось? — из спальни вышел молодой человек, тот самый, с которым Алька уже видел ее однажды.

— Нет, конечно, — ответила Вера глухо. — Ровным счетом ничего.

Он подошел к ней и обнял ее, и она поняла, что найдет Альку и поговорит с ним, объяснит ему все, но завтра, сегодня бесполезно, его уже не догнать, все — завтра…

* * * * *

Холодный ветер, гнавший по ночному двору комья серых листьев и мусор, хлестнул Альку по лицу промозглой ладонью. Алька тяжело поднялся со скамейки, на которой сидел какое-то время, отключившись от всего. Ему вспоминались вечера в комнате с красной лампой, и для него еще раз рушился мир. Как будто он снова стоял у разбитой карусели, и никого не было рядом. Но стоять так все время было невозможно — надо было куда-то идти. Нет слова «надо»… Кажется, так он сказал когда-то Лесе.

Покинув двор, Алька оказался на шумной даже в это позднее время улице и побрел неизвестно куда. Наверно, порывшись в записной книжке (в просторечии — «склерознике»), можно было найти какой-нибудь адрес: ведь не может быть, чтобы человеку в его же городе было негде переночевать. Тем более человеку тусовочному… Или все-таки может?..

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем он почувствовал, что сильно замерз. Греться в магазинах не имело смысла — все они были уже закрыты. Но впереди возвышалась некрасивая громада железнодорожного вокзала. И Алька решил зайти туда, чтобы отогреться и решить, к кому идти ночевать.

В шумном грязном зале вокзала собрался пестрый калейдоскоп разнообразного сброда — цыгане, кавказцы, бомжи, «челночники», какие-то замученные люди с чемоданами и узлами. Алька осторожно присел на край грязноватой скамьи, заставленной чемоданами. На чемоданах громко храпела небритая личность в вязаной шапке. Пахло табаком и потом.

Алька положил на колени свою сумку, устраиваясь поудобнее. Это ему удалось, и он впал в свое классическое состояние спокойной отрешенности.

Карусель…

— Уленшпигель, я тебя стукну!

— Да всегда пожалуйста.

— Пипл, у кого кассета есть с «Doors», это фильм такой про Джима Моррисона.

— У Юрика была.

— Слушайте, а что такое в наше время любовь?

— При чем тут время? Оно диктует условия?

— Более чем. Где они, любящие и смелые?

— Все вышли. Ушли на фронт и там погибли.

— Жалко.

— Жалко у пчелки. Знаешь где?

Вера…

— Саша, ты мне нужен…

А что еще? Господи, что же еще? Ничего. Отдаленность.

— Алька, ты меня слышишь?

Надо было думать, вспоминать адреса, но ничего не хотелось. Было тепло, и все тело стало очень тяжелым, неподъемным. Только сейчас он понял, что был одинок всю жизнь, как больной, который живет и не знает о своей болезни. И только вспыхнувшая однажды боль приносит невеселое осознание потерянности и отчужденности всему, что было дорого, осознание того, что была не любовь, а бегство от нее во имя покоя, и не покой это был, а нежелание что-либо делать из боязни обжечься. И останется в результате этого осознания вот так сидеть и вспоминать дни, когда ветер был теплее и легче, и не было такого тяжелого чувства вины, сжимающего сердце усилием последней судороги…

——————————

1997 г. © Наталья Сергеева

<< Глава IV      ::      оглавление      ::      Глава VI >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites