главная
впечатления
проза
публицистика
стихи
разное
сайт Марии Хамзиной
сайт группы «ЧернозЁм»
сайт группы «НЕва»
Горчев Дмитрий
Дневник Лейта в ЖЖ
"Братушка МакМёрфи"
страничка Летунов
клуб стоящей музыки "Мокрые мыши"
Парнас
версия для печати
<< Глава V      ::      оглавление      ::      Эпилог >>


МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

Глава VI. Путь на свет (Крушение).


Обреченному — да простится,
Разлученному — да воздастся,
Чтоб ушедшему — возвратиться,
Уходящему — не остаться.
За фальшивой красою слога
Так легко угадать презренье!..
Неприкаянному — дорога,
Оглянувшемуся — прозренье.
… Но незримой рукою снова
Время все очертит границы,
Чтобы вновь прозвучало слово:
Обреченному — да простится…
Элка Ольман «Эпилог»
1996 г.

— Что это? — сказал кто-то глухо. — Что это?

Они стояли над разрушенной каруселью и молчали, все молчали, потому что сказать было нечего.

— Это местные, наверно, — несмело предположила Ирма.

— Нет, это гопы, — отозвался Юрик.- Точно, гопы.

Кобре было все равно, кто это сделал. Главное — карусели больше не было. Еще в Клубе ее стала душить тревога, и она прибежала сюда, и все они прибежали, и Тиль, и Князь, и Юрик, и Костя. Даже Владислава и Фантик. Не было только Леси и Альки, хотя в Клубе Алька, кажется, был.

— Ну, что… — негромко и чуть неловко сказал Князь. — Надо расходиться.

Его слова подействовали на Кобру, как взрыв.

— Как это? — воскликнула она отчаянно. — А карусель?

— А что карусель? — Князь с усмешкой посмотрел на нее. — Что мы теперь можем сделать?

— Если уйдем — ничего.

— А если останемся?

Говорить с ним было бесполезно, и Кобра взглянула на Тиля, как на последнего человека, который мог ее понять и поддержать…

…Тиль смотрел на карусель пустым взглядом, не видя и не слыша ничего вокруг. Яркий свет фонаря безжалостно освещал обломки их недавнего мира, и сразу бросалась в глаза новая надпись маркером поверх старых, полустершихся — отчетливые, крупные буквы, которых не было еще вчера. Он узнал Лесин почерк.

— Тиль! — донесся до него голос Кобры. — Что делать?

— Ничего, — ответил он глухо. — Уходить надо.

— Мы этих еще найдем… — невнятно пробормотал Костя, — кто это сделал… И того… Морды начистим…

— А смысл? — тихо сказала Владислава.

— Может, починим? — несмело предложил Юрик.

— Не сегодня же, — ответил Фантик, поеживаясь от холода и с опаской посматривая вокруг. — Поздно уже… Ничего мы сегодня не сделаем.

— Да не хотим мы ничего делать! — злобно бросила Кобра. — Не хотим!

И первая пошла прочь.

Еще несколько минут они стояли над каруселью. Потом молча, не попрощавшись, ушел Фантик, а следом за ним Ирма, Костя, Князь… Последними уходили Владислава и Тиль. Вряд ли они смогли бы ответить на вопрос, что задержало их у обломков карусели.

— А где теперь будем собираться? — спросила Владислава.

— Не знаю, — ответил Тиль.

И они ушли, а над опустевшей детской площадкой ветер волновал уже голые ветви деревьев и сгонял в одну сплошную пелену тяжелые тучи, несущие снег.

* * * * *

Когда Кобра вернулась в общежитие, то почувствовала, что тревога не оставила ее.

В час ночи в ее дверь постучали и, открыв, Кобра увидела Марину в курточке и берете. Такое позднее появление говорило о том, что Марина в очередной раз совершила прогулку по самым криминальным районам родного города. С недавнего времени это вошло у нее в привычку: она утверждала, что получает от этого своеобразное удовольствие. По мнению Кобры, удовольствие было действительно своеобразным.

— Привет, — Марина решительно прошла в комнату и остановилась посередине. — Выпить есть?

— Нет, — ответила Кобра, закрывая дверь и внимательно глядя на вошедшую. Та не нравилась ей своей кривой усмешкой.

— Что случилось? — тихо спросила Кобра.

— Ничего,- Марина скинула куртку, сняла ботинки и берет и села на матрас. — Абсолютно ничего… Только… Знаешь, до меня, кажется, только сейчас дошло, что же тогда случилось…

— Когда?

— В день нашего знакомства. Точнее, ночь. Ты ее помнишь?

— Да… — Кобра запнулась и посмотрела на Марину обеспокоено. Марина улыбалась.

— Я тоже помню… Я тут свою первую любовь встретила. Знаешь, из тех, кто хочет мир изменить и уверен, что получится… Этакий Архимед местного масштаба: «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю»… Он по улице шел… Задерганный такой, с авоськой. Сразу видно, кто он и что. Жена дома пилит, денег нет, водки нет. И глаза — пустые-пустые. Ничего в них нет. Даже желаний. Только естественные потребности…

Марина нервно засмеялась и уткнулась лицом в ладони. Через несколько секунд она подняла глаза и заговорила:

— Я таких людей ненавижу, это не люди, это стадо, скоты. Хлеба и зрелищ… Желательно пострашнее зрелищ, адреналин, знаете ли. И он тоже их ненавидел, понимаешь? Да если бы ему автомат дали, он бы перестрелял всех… таких, как сам сейчас… Почему он… так? И ведь ничего он не хочет! Предложи ему сейчас эту точку опоры — будет тупо жевать свой законный ужин и пожимать плечами. Кстати, скорее всего, он считает себя счастливым. А что? Жратва есть, баба, наверно, тоже есть, а если нет, то ну ее на фиг, забот меньше. Тепло и сыро. Почему, Ленка? Неужели мы тоже так же…? Все? И то, что мы сейчас говорим и думаем  — это гон собачий, и лет через …дцать мы от себя вот так откажемся? Неужели, если у меня будет ребенок, я буду учить его, что надо все делать только для себя, что жить надо правильно! Ленка, я завтра боюсь! Не хочу его и боюсь… Ленка, хоть ты мне скажи, почему так? Что же будет?..

Через час Марина крепко спала на матрасе, а Кобра сидела на подоконнике и смотрела за окно.

Утром ее разбудил торопливый стук в дверь. Марина еще спала. Кобра встала с одеяла, брошенного на пол, добрела до двери и очень удивилась, увидев на пороге Тиля. То есть поразило ее не само его появление, а мертвое выражение его лица.

— Что случилось? — сразу спросила Кобра, и ей стало страшно.

— Алька, — очень тихо сказал Тиль.

— Что Алька?

— Алька в реанимации.

* * * * *

В больничном коридоре было тихо. Деловито и бесшумно проходили мимо люди в белых халатах. Они не обращали внимания на нескольких ребят, стоящих тесной группой в стороне от остальных посетителей.

К ним подбежала Владислава, выдохнула:

— Что с ним?

— Не шуми, — тускло сказал Тиль и, глядя в сторону, заученно рассказал, что прошлой ночью в переходе железнодорожного вокзала Альку случайно обнаружила какая-то женщина. Она сразу подняла шум. Вызвали милицию и «Скорую».

— Сотрясение мозга и ножевое ранение, — закончил нервно Тиль. — В куртке нашли записную книжку, мой телефон был первым… Вот так.

— Кто это сделал? — Владислава заплакала и обессиленно сползла по белой стене на пол. — Кто?!

— Они визиток не оставили, — хмуро сказала Кобра.

— Что говорят врачи?

— Ничего. Молчат.

Стены… Белые-белые стены… Они давили Кобру своей беспощадной правильностью. Она попыталась вспомнить Альку и поняла, что не может, как будто они очень давно расстались. Почему именно он?..

Владислава тихо плакала. Она снова теряла его, снова теряла, и на этот раз уже навсегда; уже нельзя будет просто увидеть, улыбнуться, еще раз убедиться, что у него все хорошо… Уходили случайные прикосновения, спокойная осень его глаз… Все уходило.

Князь никогда не знал Альку достаточно хорошо, более того, он знал его меньше всех, кто здесь был, и потому он воспринимал случившееся общим ощущением беды и подошедшей совсем близко смерти.

Тиль не чувствовал абсолютно ничего, кроме горечи, едким комом застрявшей в горле. Она вытеснила все остальные чувства, и ее еще не сменило дикое бешенство, но Тиль знал, что этот момент близок.

…Никто из них до этого не видел Алькиной матери, кроме Владиславы. Это было в июле, когда она купила ему цепочку и, надевая ее, как раз возилась с застежкой, закинув руки ему за шею. Тогда к ним и подошла его мама, темноволосая, совершенно не похожая на Альку, и, спрятав улыбку, сказала: «Не опаздывай сегодня домой, Саша».

И по тому, с каким ужасом Владислава посмотрела на медленно идущую по коридору женщину ребята поняли, кто она… И каждый всматривался в ее изможденное, смятое лицо, надеясь уловить что-то, чтобы можно было надеяться… Но ничего не было в этом страшном, без следа слез лице с многовековой болью в появившихся за ночь морщинах у глаз и губ. У выхода ее ждал мужчина. Она, кажется, не заметила ни его, ни пальто, бережно наброшенного ей на плечи.

Потом была милиция, где у каждого из ребят спрашивали все об Альке: были ли у него враги, был ли он наркоманом и тому подобное. Затем пожилой, вечно курящий прямо в кабинете следователь рассказал им, что, по показаниям людей, бывших в ту ночь в зале ожидания, Алька попал в роковой переход, потому что пошел за неизвестной девушкой, попросившей его в чем-то ей помочь. Неизвестно, была ли эта девушка заодно с преступниками или ее просто попросили позвать его. Правда, оставался открытым вопрос, зачем кому-то понадобилось заманивать Альку в переход, зачем его пытались убить. Версия о грабеже вызывала нервный смех. Но… зачем тогда?

…Во время очередного посещения больницы — не сговариваясь, они каждый день приходили в одно и то же время и тесной группой стояли в коридоре — они увидели, как к окошку регистратуры подошла смуглая девушка в черном плаще. На ее тонком лице застыло выражение отчаяния.

— Саша… Калмыков Александр… — торопливо заговорила она, — где о нем можно узнать?

И Владислава пристально посмотрела на эту женщину, настолько пристально, что та, почувствовав этот взгляд, обернулась. Они молчали. Долго молчали. Бесконечно долго. Потом Вера сделала шаг назад. Другой. Третий. Затем очень быстро пошла прочь. Она понимала, что это бегство, но сделать ничего не могла и не хотела. Выше ее сил было смотреть в пристальные глаза той девчонки, которую она узнала сразу, потому что видела ее как-то с Алькой. Это было в июле. Они не заметили ее тогда, шли куда-то, держась за руки. А спустя неделю Вера нашла его. Зачем?.. Знала, что он всегда поможет, снимет усталость, спасет от мучительного чувства одиночества? Да, все так…

И почему-то ей вспомнилось, как он приходил к ней на работу в редакцию и ждал в коридоре, а их редакционные дамы говорили ей: «Верочка, где ты отхватила это юное создание? Поделись, тебе он все равно ни к чему, свою законную премию за его фотомордочку ты уже получила». А потом заходил корреспондент Вася Ленский и говорил, приятно улыбаясь: «Верочка, вы так очаровательны, что я теряюсь, но не настолько, чтобы не пригласить вас на ужин… Кстати, скажите вашему фотогерою, чтобы слез с подоконника — у нас все же солидное заведение». И когда она вырывалась из этого вороха легкомысленных светских разговоров и сплетен, он соскакивал с подоконника ей навстречу и говорил насмешливо: «Пусть потише треплются… монстры на букву «ж»… в смысле, журналистики».

Она остановилась, обессиленно опустилась на скамейку, засмеялась сквозь слезы. Ну, что, Верочка? Доигралась?

Осень молчала и сыпала первый снег на сухие листья.

* * * * *

— Постойте, я что-то не понял, — Фантик остановился. — Что он делал так поздно на вокзале?

— Вписывался, — хмуро ответил Тиль.

— А … почему там?

Теперь остановились все. Падал первый снег, покрывая белой россыпью застывшую грязь на улицах.

— А где еще-то? — пробормотал Костя, окончательно ушедший в запой. Каждый успокаивался по-своему.

— Что-то у него дома случилось, — сказал Князь, — вот он и пошел.

— А почему на вокзал-то? — не унимался Фантик. — Почему не на карусель?

И вот тут раздался смех, и всем стало страшно, потому что смеялась Кобра.

— Да был он на карусели, был! — повторяла она сквозь смех. — Только нас там не было! Мы же разбежались все тогда!.. Нас не было, и карусели не было…

— Мы ничего не могли сделать, — сразу сказал Юрик.

— Да, конечно, — очень резко успокоившись, сказала Кобра.

В чем-то она была права, они чувствовали это: ведь они действительно ушли раньше, не пожелав оставаться на обломках и — что уж скрывать — побоявшись возвращения тех, кто оставил им эти обломки.

Так они подошли к карусели, подошли совершенно машинально, просто следуя более чем привычному маршруту

Тиль приблизился к карусели. «Сказки должны оставаться сказками»…

— Ненавижу… — прошептал Тиль.

Потом крикнул

— Ненавижу!

И ударил ногой по железному основанию, откатившемуся с жалобным скрипом. Это как будто что-то включило в Тиле. Бешено и яростно он громил уцелевшие лавочки и березки, он ненавидел это место и все, что было с ним связано, он ненавидел Лесю и умирающего в больнице Альку, он ненавидел себя за то, что так предательски сдавило горло и что-то потекло по щекам. И он бил, чтобы боль в разбитых руках заглушила другую, более страшную, поднимающуюся густой липкой волной из самой глубины его души.

Кто-то схватил Тиля за руку, он, не глядя, отшвырнул этого человека. И тут же его обжег дикий вскрик. Тиль остановился и увидел Фантика.

Фантик лежал на земле, видимо, сильно ударившись головой об покосившиеся качели. К Тилю подлетела Кобра и яростно ударила его по щеке.

— Грубо, — сказал в сторону Князь. — И бесполезно.

Фантик сел, тряхнув головой, и тут же схватился за виски, сморщившись от боли. Он беспомощно посмотрел на Владиславу. Она стояла, опустив голову, и не двигалась

— Эй, ребята, прекратите! — начал было Юрик, но вдруг замолчал, махнув рукой.

К Тилю, пошатываясь, подошел Костя.

— Ты это… — невнятно, но решительно пробормотал он. — Зубы лишние?.. Щас, что сломал, то на место приделаешь…

— На какое место? — усмехнулся Тиль.

— Щас узнаешь…

Они стояли друг против друга, как враги, и боковым зрением Тиль видел, как отступает в сторону Кобра, бессильно опустив руки.

— Илья! — раздался позади него голос Фантика. — Илья, не надо!

— Как весело, — сказал негромко Князь и, оглянувшись, Тиль увидел, что глаза у него злые. — Забавное разрешение старых конфликтов, вполне характерное для этого места.

— Какой ты добрый, — криво усмехнулась Владислава.

— Конечно! — он сразу обратил не нее свои темные глаза, и она увидела, что его злость была большей частью болезненной. — А как же иначе? Мы мыслим исключительно символами, а когда они рушатся, автоматически выходят из строя некоторые принципы нашей жизни. Сейчас это можно пронаблюдать на живых примерах

— Что ты говоришь? — Владислава захлебнулась словами, как воздухом. — Что мы все..? Алька в больнице! Понимаете? Алька!

— Да, — Князь усмехнулся. — Жалко Альку.

— А себя тебе не жалко? — спросила негромко Кобра.

— И себя жалко, — Князь засмеялся. — Безумно жалко.

— А кому сейчас легко? — невесело сказал Юрик.

Фантик уже поднялся с земли и отряхивал свою модную кожаную курточку. Он чуть морщился — видимо, ему все еще было больно.

— Снег идет, — тихо сказала Владислава. — Вы заметили?

И, не дождавшись ответа, она медленно пошла прочь, и все молча смотрели ей вслед.

Первым заговорил Князь.

— Какие мы все нервные… — усмехнулся он. — Хотя, наверно, мы в чем-то правы.

— Отойди, — Тиль оттолкнул Костю. — Расходиться надо. Кто в мою сторону?

Последовала пауза.

— Нам всем в разные стороны, — сказала Кобра.

— А кому не хватило четырех сторон света, тот пойдет в пятую. — добавил Князь.

Так они разошлись, и никто их них не оглянулся, чтобы узнать, кому досталась пятая сторона света…

* * * * *

— Что случилось, Ленка? — Марина отошла от окна и остановилась перед Коброй.

— Да так … — ответила тихо Кобра и смяла сигарету. — Парень один в больницу попал…

— И как он?

— Хреново. Может и умереть. А хороший парень…

— Таким чаще всего достается, — ответила Марина и села рядом на матрас, — им теперь трудно. Знаешь что, расскажи-ка мне все.

— Это долго, — усмехнулась Кобра, но рассказывать начала.

Марина слушала внимательно, а когда рассказ был окончен, какое-то время молчала.

— В чем-то этот ваш Князь прав, — наконец сказала она. — Мы действительно мыслим символами. А наше время не стерло многие границы, а как бы смазало, размыло, и осталась неопределенность. Мерзкое время — от социализма ушли, а до капитализма не дотянули, слабо оказалось. И так во всем. Ни панков настоящих уже нет, ни хиппи… Ну, может, в Москве или в Питере они еще живы, а у нас, на периферии, полный аминь. Вы еще что-то сохранили. Создали свой мир, но построили его на символах, и когда он рухнул, вы перепугались и разбежались. Одна беда притянула другую, но вы ничего не смогли сделать, даже удержаться вместе не смогли, так-то вот. А знаешь, кому было хреновее всех?

— Нет, — ответила негромко Кобра.

— Лесе. Я правильно вспомнила имя? Да, именно ей.

— Почему?

— Потому что счастливые люди чужими проблемами не занимаются. Счастливым обычно плевать на всех с высокой колокольни.

Марина встала, отошла к окну.

— Умение логически разложить любую ситуацию — не всегда достоинство, — с усмешкой сказала она. — Это, скорее, один из признаков пресловутого равнодушия. И я в этом отношении полностью дитя нашего времени.

Она засмеялась. Потом немного помолчала.

— Значит, его девушка в переход привела? — спросила она неожиданно.

— Что? — вздрогнула Кобра.

— Девушка, говоришь… Вокзал… Знаешь, покажи мне этого … пострадавшего. Как его там?

— Алька.

— Да… Кстати, почему Алька?

— Хрен его знает. Кажется, производное от Алика. Только к нему никого не пускают.

— Ничего. Меня пустят.

* * * * *

…Ее действительно пустили — главный врач оказался ее хорошим знакомым. Она принесла с собой белый халат и туфли и смешалась с персоналом больницы. У нее было несколько минут. Ей очень хотелось еще раз посмотреть на него.

Конечно, она знала, что не увидит невысокого светловолосого мальчика в серой куртке, со спортивной сумкой через плечо, но все же вид бледного беспомощного человека с лицом, лишенным всякого выражения, вид окружающих его приборов и капельниц на миг испугал ее. Но она справилась с собой и подошла ближе. Да, сейчас, когда схлынуло первое впечатление, она его узнала. И подумала, что совершенно не ожидала увидеть его еще раз, и даже узнать имя. Странно все связано в жизни… Наверно, кто-то все же управляет ею, и цепочка на первый взгляд не связанных между собой событий привела к неожиданным результатам.

Смешно, подумала Марина, ведь видела же, отлично видела, что ничего хорошего эти ребята не хотят, потому что они были гопники, а он — неформал, это за километр было видно. Но как было все равно… И даже сейчас, если прислушаться к себе, тоже все равно. Плевать. Сначала на себя, потом — на весь мир. Чтобы не было так мучительно больно жить и видеть, что никто в этом поганом мире друг другу не нужен. А мальчик… Мальчик оказался всего лишь жертвой современной системы восприятия мира отдельным человеком. А ей, как любой системе, плевать на чью-то боль или радость.

Она подошла еще ближе, и взгляд зацепился за неживую восковую руку, лежащую поверх одеяла. Вспомнилось, как тогда, на вокзале, он обернулся, когда она тронула его за плечо, как уставился своими спокойными глазами. Не сказал ни слова в ответ на ее просьбу о помощи, просто кивнул и пошел за ней. Симпатичный мальчик. Понятливый.

Жалости к нему не было даже сейчас, потому что было ясно, что это за человек. Знаем таких. Насмотрелись. Загадочные в своей отрешенности и отрешенные в своей загадочности, и хоть плачь перед ними, хоть о землю бейся, будут молчать, лишь бы не выдать себя, своих чувств, если такие вообще бывают… И девочки вокруг них кружатся и гладят их по волосам, и они обнимают этих девочек, пожимая плечами, или не обнимают в силу загадочности, и не знают, что никому они не нужны по-настоящему. А девочки сейчас, наверно, плачут. Была же у него какая-то… Кобра говорила.

Кобра… Нет, жалость была, но почему-то к Кобре. Не хотелось боли этой странной девочке, экзотичной в своей боли за все живое. И хотелось, чтобы спокойно жил этот человек, уверенный, что ненавидит весь мир…

Она вышла в коридор, спустилась по лестнице в вестибюль и увидела Кобру и ее друзей. Они стояли вроде бы вместе, и в то же время бесконечно врозь. Они молчали, стараясь не смотреть друг на друга. И Марина узнала каждого, хотя Кобра никого не описывала внешне. Просто они были, как герои повести, услышанной вчера.

Кобра подошла к ней и сказала:

— Уйдем. Здесь душно.

Почему-то действительно было очень трудно дышать.

* * * * *

…Когда темнота немного отпустила, Алька огляделся и понял, что находится в переходе, ведущем на перрон. Под потолком слабо мигали длинные лампы, из-за поворота доносился приглушенный странный шум. Алька пошел вперед и, свернув, увидел троих, одетых в черные кожаные куртки поверх спортивных, «адидасовских». Эти трое били четвертого, согнувшегося у серой стены. В стороне сиротливо лежала отброшенная спортивная сумка. Послышались слова:

— Падла!.. Нефор поганый!..

— Таких убивать надо!

— Смотрите, у него серьга в ухе! Да он пидор!

Сильный удар в висок откинул четвертого, и, ударившись головой о стену, тот начал медленно сползать на пол. Самый младший из бивших, лет, наверно, четырнадцати, выхватил из кармана складной ножик, смутно блеснувший лезвием, и резко всадил его в бок падавшему.

— Леха, держи его! — запоздало крикнул один из них. — Ты че сделал, падла?! Ты же его замочил!

— Ах ты, б…! — испуганно отозвался второй. — Ноги отсюда! Быстро!

Шорох — и никого нет. Только на полу у стены лицом вниз — странно знакомый человек в серой куртке. По его телу пробежала судорога, пальцы прижатой к боку руки дернулись, проскребли по бетонному полу, и все…

Алька хотел подойти, чтобы хоть как-то помочь, но увидел тень. Шла женщина с кошелкой. Заметив человека на полу, она подняла крик. Алька слышал ее очень глухо, как сквозь вату. Отчетливо до него доносились только перепутавшиеся обрывки каких-то полузабытых разговоров:

— Мы и живем-то из страха. Смерти боимся.

— Не лишено логики.

— Ребята, Костик гитару принес!

— Науменко и Моррисон знали выход. Но не хватило сил.

— А ты что об этом думаешь?

Он уходил, не оглядываясь, боясь, что того, в серой куртке, перевернут, и он увидит его лицо…

…Переход вывел не незнакомую улицу, полную сильного воющего ветра, с темными силуэтами домов. Негромкий жуткий вой распространялся по темному кирпично-асфальтовому пространству с обреченной равномерностью.

Я знаю дом — из его окна
Можно увидеть небо…

Кто это пел? Когда?

— Разучиться бояться на самом деле невозможно. Можно научиться идти, когда боишься.

— А помните, у Муркока — «Создать новых богов нетрудно»…

— Не одолжите ли курточку? Мне холодно.

— Нет, я все-таки расскажу вам сказку…

…Медленно из темноты вышла светловолосая девушка. Та самая, что когда-то давно привела его в переход.

— Зачем? — спросил ее Алька.

— Мне было все равно, — ответила она, — Мы не направляем зло, мы просто даем ему выход, и оно само выбирает направление. Вот так и выходит, что даже не ударив незнакомого человека, а просто пройдя мимо него, когда ему нужна помощь, тем самым причиняешь боль кому-то дорогому, про которого говоришь, что именно ему, единственному, никогда, ничего плохого… Это очень забавно.

— Что же мне делать? — спросил Алька.

— Идти, — ответила она, и внезапно дальнее окно одного из домов зажглось красным светом…

Он шагнул к нему, он пошел, почти побежал, и отчаянно стучало сердце…

А потом он остановился, глядя вверх. Там светилось окно дома, где когда-то его ждали. Машинально он опустил руку в карман куртки, и пальцы нащупали что-то железное и плоское. Быстро, как будто его ударило током, он выдернул руку из кармана.

Наверно, он стоял очень долго, держа ключ на раскрытой онемевшей ладони, и не было сил, чтобы сделать хоть что-то. Потом он вошел в подъезд, поднялся по лестнице. Все было точно так же, как в тот далекий вечер, вспоминающийся смутно и с тревогой. Кажется, тогда не было такого жуткого оцепенения во всем — в домах, деревьях, даже в темноте. Она была неподвижна — ни шороха, ни движения. Только ветер…

Бесшумно отворилась дверь, повинуясь повороту ключа, и рука опустилась бессильно, и сердце бешено стучало, отдаваясь в горле.

Он вошел. В прихожей было темно, только из знакомой комнаты падала полоска красного света. Но все же что-то было не так, как тогда… Разговор! Кажется, был какой-то разговор… Сейчас было тихо. Но… не все ли равно? Слова уже были сказаны когда-то, они упали семенами в землю, и уже дали ростки понимания и обреченности. Алька вспомнил их полностью, до самой тонкой интонации. И одновременно с этим воспоминанием пришло осознание того, что сила его несчастья сделала его хозяином положения. Он мог потребовать все, что угодно, получить то, о чем мечтал: ведь таким слабым делают человека жалость и чувство вины…

Он засмеялся тихо, откинувшись на стену, и ему было больно и горько от этого шанса решить все еще раз.

Ключ жег руку, и он снова положил его на полку у зеркала. Потом вышел, сделав, наверно, самый тяжелый шаг в своей жизни, собрал все силы на второй, побежал прочь, вниз по лестнице, на улицу, в темные заросли хлещущих по лицу веток, в жуткую темноту…

…А потом впереди засветился слабый огонек…

«Путь на свет» — вспомнил Алька. Кажется, так говорила одна девочка… Динка.

Он побежал к огню, как к последнему спасению и вышел к старой детской площадке, где на целой и невредимой карусели сидели знакомые ему люди. Горел костер.

— За что его убили?! — вскрикнул Тиль яростно, но с предательским болезненным срывом в голосе. — Они же его даже не знали!

— Он был не таким, как они, — очень тихо сказал Князь. — За что нас бьют?

— И что? Бьют, ладно… Но убивать!

— Всю жизнь убивали. Во все времена. Это же масса, социум. Им не нужны слишком явные индивидуальности, это рассматривается, как отклонение от нормы. И, соответственно, ликвидируется.

— Господи, да почему же все так? — пробормотала Кобра, — Мы же никого не бьем… Мы даем им жить так, как они хотят… Почему же нас так?.. Разве мы не имеем право быть такими, какие есть?

— Право каждого — жить по-своему. И давать жить другим. Первое соблюдают все, второе — как получится, — сказал Князь.

— Я убью их! — Тиль вскочил.

— Но ты же их не знаешь! — вскинулась Кобра.

— Мне плевать! Первых попавшихся убью! Они все одинаковы! Они же убили Альку! Почему я не могу убить их?!

— Потому что ты убьешь не тех!

— Мне плевать!

— Но у тех, кто тебе встретится, тоже есть это право — жить!

— Но у Альки оно тоже было! У него, у них! У меня! Почему же мы друг друга убиваем? Что мы делим? Религию? Территорию? Ведь из-за этого, в основном, ведутся войны… А мы?

— А наша война бессмысленна, — впервые заговорил Юрик. — Но жертвы есть.

— Почему… — твердила Кобра отчаянно, — почему мы ушли тогда с карусели?.. Чего испугались?.. Ведь мы же могли ему помочь!..

Владислава сидела не земле, опустив голову, и тихо плакала. И вдруг Алька заметил, что кто-то, как и он, стоит в стороне от карусели и смотрит на них. Ветер безжалостно трепал темные волосы и длинную юбку.

Небо стало бурым, предгрозовым. Ветер усилился.

— Леся, — негромко позвал Алька.

Она обернулась и остановила быстрым движением руки все его последующие вопросы. Ее лицо на миг исказилось, и тут же она стала отдаляться, уходить, ускользать от него, и вскоре затерялась в затемнении и гонимых ветром сухих листьях. Внезапная тревога охватила Альку. Он побежал к карусели.

…Она была пуста и сломана. Небо опалилось ярким сполохом, и Алька понял, что следующий сполох сожжет его. И никого рядом не было… Как тогда.

Алька беспомощно отступил, наткнулся спиной на ствол дерева. Кто-то бессильно шепнул его имя. Он не знал, кто.

Потом раздался крик. Появилась Кобра и бросилась к Альке, но уже совсем близко ее схватил Тиль, и она стала бешено вырываться из его рук. И Алька понял, что они все здесь, они стоят рядом, замерев и тревожно глядя в небо. Только Владислава смотрела прямо на Альку, и в глазах ее было ожидание и боль.

Сполох разгорался удивительно медленно и спокойно, мягко озаряя и как бы разглаживая измятые страхом лица. Свет был хорошим, он звал и обещал покой. И Алька понял, что еще минута — и он сделает шаг навстречу.

Они стояли, подняв лица к небу, и улыбались — все, кто хоть минуту его жизни был ему дорог. Даже Князь и Костя, даже Леся. И он вцепился онемевшими пальцами в ствол дерева и закрыл глаза, уставшие от ослепительной нарастающей белизны…

…Когда он открыл глаза, то увидел, что белизна эта стала слабой, обрела плоскую форму. Посреди этой формы одиноко торчала электрическая лампочка. И услышал — осознал — чей-то голос, сказавший в сторону:

— Аркадий Сергеевич, он пришел в сознание!

* * * * *

…Шел снег, и мир становился белым, как будто впадая в усталость от осеннего метания ветра, дождя и сухой коричневой листвы. Город протыкал бесцветное небо антеннами молитв, и небо сыпало снегом. Наверно, снег был единственным, что небо в изобилии могло дать уставшим людям.

…Они собрались возле останков карусели и долго смотрели, как снег покрывает обломки их прежнего маленького мира.

— Вот так и наступает зима, — задумчиво сказал Юрик.

— Закономерность, — отозвался Князь.

— Значит, будем жить, — Тиль усмехнулся. — И все будет хорошо.

— Это Башлачев? — спросила Кобра.

— И он тоже. А вообще-то это жизнь. Все должно быть хорошо.

— Должно, но не обязано, — вставил Костя.

— Я не знала, что ты оптимист, — с улыбкой сказала Тилю Кобра.

— Я реалист, — сказал он.

— Вы слышали о законе маятника? — заговорил Князь. — Согласно его движению белое и черное должно равномерно чередоваться.

— То есть после сильной боли будет легче? — спросила Владислава.

— Обязательно. Или хотя бы надежда на «легче». С этим тоже можно жить.

— Жить можно с чем угодно, — сказал Тиль. — С надеждой, с любовью… Или с ожиданием любви. Даже с ненавистью. Только с пустотой нельзя.

— Наверно… — Фантик поежился в своей курточке. — Даже с болью люди живут. Привыкают.

— А у меня подруга уехала, — сказала вдруг Кобра. — Ничего не сказала, документы из своего колледжа забрала, из общаги выписалась… И ни адреса, ничего…

— Видимо, ей так легче было, — заговорила Владислава. — А если ей легче, то и тебя должно быть хорошо.

А Тиль просто взял Кобру за руку. И его рука задрожала… Кобра почувствовала это и подняла глаза, не стесняясь слез. И все поняла.

К карусели, в своей длинной юбке и темном плаще, неторопливо шла Леся…

— Что еще? — негромко сказал Тиль и улыбнулся.

— Снег идет… — шепнула Владислава. — Снег…

Казалось, что-то разглаживало их сведенные усталостью лица, и Кобра сжала виски. Ей было мучительно и невероятно терпко, как будто она дошла до конца пути, но пережитые потери еще не отпустили ее, чтобы она могла понять, что одна дорога уже пройдена.

И Кобра просто плакала, упав на поваленную карусель, и Тиль держал ее за плечо.

К карусели шла Леся.

А снег все падал и падал, как последнее прощение, как единственный ответ, который надо было еще понять…

——————————

1997 г. © Наталья Сергеева

<< Глава V      ::      оглавление      ::      Эпилог >>
Добавить страницу в FASQu Добавить страницу в FASQu
галерея
друзья
контакты
форум
 
Дизайн и разработка сайта «Мастерская Интернет Технологий» Business Key Top Sites